Уже третий день я прихожу в сознании. Уже третий день я знаю, что не способна ходить. Эта рвущая внутренности мысль не оставляет меня ни на секунды. Я ем и знаю, что не смогу положить тарелку в раковину. Я сплю и знаю, что не распахну поутру занавески. Я грызу зубами подушку и знаю, что больше не убегу от губительной участи и не спрячусь на крыше дома. Меня уверяют, что это явление временное, но я знаю, что это не так.
Вместе с возможностью ходить, я самостоятельно лишила себя голоса. Теперь я молчу. Всегда. Мой выбор пугает врачей, они умоляют о снисхождении, просят не закрываться, возятся со мной, как с капризной девчонкой, нежелающей есть кашу, но я непреклонна. Когда ты молчишь, ты выглядишь сильным, а я устала быть тряпкой.
Некоторые люди делают вид, будто бы умерли, а я притворяюсь будто живу. И притворяюсь я всю свою жизнь.
– Привет, солнышко, как спалось? – спрашивает медсестра, зайдя в палату. Она распахнула занавески, и яркое солнце пронзило глаза. Сев рядом, женщина взяла меня за руку. – Если не ответишь, я накормлю тебя запеканкой, а наша повариха совершенно не умеет её готовить, – улыбнувшись, она убрала темные пряди за ухо.
Мне ничего не оставалось, как пойти на хитрость и сложить пальцы в знаке «окей». Едва ли такой ответ её удовлетворил, но она не стала настаивать.
– У меня хорошая новость. Завтра начнётся твоя реабилитация. Процедура сложная, не всегда приятная, но ты быстро привыкнешь. Знай, Кира, я хочу, чтобы ты вышла из больницы на своих ногах.
В полуночных глазах женщины сверкнула надежда, а я отвернула голову к окну, ибо блеск её глаз, пусть даже бесконечно добрых, наводил на меня непосильный ужас.
– Оставишь нас? – прогремел вдруг мужской голос. Обернувшись, я увидела Даниила Альбертовича и буквально вылетающую из палаты медсестру. – Здравствуй, Кира. Я рад, что наконец увидел тебя.
К сожалению, я не могла ответить ему взаимностью, да и в целом ответить. И не потому что таила обиду на мужчину, чей пасынок стал для меня соблазнительной могилой, дело в другом. Он был частью той жизни, которая пахнет смертью. Он был напоминанием о том, что когда-то я могла прийти к нему, открыть свой рот и попросить о помощи, но сейчас не могла сделать ни того, ни другого.
– У меня мало времени. Я сам утвердил врачей в этой больнице, а теперь они не пропускают меня к тебе, – грустно посмеялся он. – Зато я буду знать, что ты в хороших руках. Под контролем людей, которые ответственно относятся к своей работе.
Даниил запнулся и взглянул на мои ноги, отчего я подтянула простынь, словно защищая себя от его жалости. Мужчина понял это, откашлялся и продолжил:
– Я знаю, что сейчас ты не готова говорить, поэтому попросил полицию тебя не тревожить. Насчёт реабилитации не волнуйся, я оплачу столько времени провождения здесь, сколько тебе потребуется. Мы вылечим тебя.
И даже сейчас он не понимал, что в лечении нуждаюсь вовсе не я, а тот человек, что зовёт его отцом. Настоящий инвалид, который не смирившись со своим внутренним уродством, создаёт себе подобных. На фоне него я покажусь здоровой, полноценной, ибо от него остались только угли.
– Мне так жаль, девочка, – прохрипел Даниил, схватившись за переносицу. – Почему ты не сказала мне? Почему молчала? Кто довёл тебя до этого? Я не знаю, что и думать. Все в посёлке проглотили языки, ничего не говорят, да и ты не желаешь поделиться. Боже, я чувствую себя таким бараном. Зачем я только привёз вас к себе?
Мои брови сошлись, я ощутила ноющую боль в пазухах, обещавшую подкат очередных слёз, но, поджав губы, сдержалась.
– Прости, я не хотел тебя расстраивать, – он убрал влажность с ресниц, полез в карман и положил на тумбочку новенький мобильник. – Я хочу, чтобы ты была на связи. Хотя бы отвечала на мои сообщения. Обещаю, всё наладится, – на этих словах мужчина приподнялся и пошагал к выходу.
Мне хотелось окликнуть его, задержать, вернуть проклятый презент, но вовремя осела, и из моего рта вылетели холостые звуки.
Даниил Альбертович забыл закрыть за собой дверь, поэтому я невольно стала участником их разговора с врачом. Они обсуждали спонсирование, покупку нужных препаратов и необходимых для восстановления тренажёров. Прогнозы о моем выздоровление звучали более чем уверено, но радостнее от этого не становилось. Пусть простят меня, но станцевать от восторга не получится, да и умением никогда не владела.
# чачача
Силуэт врача исчез, но появился другой. По волнистым очертаниям густой копны волос я распознала медсестру. Утончённая тень подошла вплотную к Даниилу. Робкое создание за одно мгновение перевоплотилось в огненную фурию. Фурию, которой вырвали сердце и засыпали рану перцем.