– У всех может быть. Вопрос – как вы это переносите. Раздражительность по шкале от нуля до десяти?
– Ноль, – сказал он слишком быстро.
Я посмотрела на его руки. Пальцы постукивали по колену. Ритм был ровный, но быстрый. На скуку не похоже.
– Кирилл, – сказала я так же спокойно, – вы пришли ко мне, потому что всё хорошо? Или потому что всё не очень?
Он снова улыбнулся, но в улыбке появилась тонкая трещина.
– Ладно. Не ноль. Может… семь.
– Что именно?
– Да бесит всё, – он махнул рукой. – Дома бесит, на дороге бесит. Я… – он замолчал на полуслове, словно прикусил язык.
– Продолжайте, – сказала я.
– Я срываюсь, – признался он, и это прозвучало не трагично, а раздражённо, как будто он злится на себя за слабость. – На девушку. На мать. На кого угодно. Потом понимаю, что это тупо, но уже сказал.
– Когда началось?
– Недели две назад. После одного выезда, – он снова сделал вид, что это мелочь. – Ну, обычное. Разборки, шум, один парень… короче, ничего такого.
Я услышала это «ничего такого» и мысленно отметила: когда люди говорят «ничего такого», чаще всего там как раз есть «такое». И даже «всякое».
– Сны? – спросила я. – Кошмары?
Кирилл отвернулся на секунду, будто смотрел на стену, а не внутрь себя.
– Есть, – сказал он. – Один и тот же. Я бегу, а ноги… как ватные. И я не успеваю.
Я не комментировала. Не драматизировала. Просто фиксировала.
– Питание?
– Как попало.
– Алкоголь, чтобы уснуть?
Он усмехнулся.
– Вы прям как анкета.
– Я как инструмент, – поправила я. – Алкоголь?
– Пару раз было. Чтобы выключиться. Иначе лежу и думаю, – он замолчал, потом добавил тише: – И злюсь.
– На что?
– На себя. На них. На всех, – он резко выдохнул. – Я не хочу быть вот таким. Я… – Кирилл поднял на меня взгляд, уже без игры. – Я же нормальный. Я всегда был нормальный.
Вот здесь флирт закончился. Остался человек, которому страшно, что он перестаёт быть собой.
– Вы нормальный, – сказала я ровно. – Вы перегружены. И вы пытаетесь разгрузиться тем, что у вас под рукой. Это работает коротко, но потом делает хуже. Давайте план на ближайшие три дня. Конкретный.
Он кивнул, и я увидела облегчение: план – это то, что любят люди, которые живут среди хаоса. План даёт иллюзию контроля. А иногда это не иллюзия.
– Первое, – сказала я. – Сон. Сегодня и завтра: никаких экранов за час до сна. Кофе – только до двух дня. Алкоголь – нет. Если не засыпаете за двадцать минут, не лежите, не злитесь и не превращайте кровать в поле боя. Встаёте, вода, душ, дыхание, и возвращаетесь.
– Дыхание? – Кирилл скептически поднял бровь.
– Да, – я не спорила. – Потому что ваша нервная система сейчас в режиме тревоги. Её нужно переводить в безопасный режим. Это физиология, а не эзотерика.
Он фыркнул, но уже без сопротивления.
– Второе, – продолжила я. – Раздражительность. Вы мне называете три ситуации, где срываетесь чаще всего.
– Когда девушка задаёт вопросы, – выдал он сразу. – Когда мать начинает заботиться. И когда кто-то лезет с советами.
– Отлично. Теперь три стоп-реакции. Не просто держать себя в руках, а выполнять конкретные действия. Например: выйти на минуту в другую комнату. Сказать заранее: «Я сейчас на взводе, поговорим позже». Попросить не трогать тему. Это не слабость, это управление.
Кирилл посмотрел на меня так, будто впервые услышал, что управление – это не только приказ.
– И третье, – сказала я. – Вы приходите после следующей смены. Десять минут. Не чтобы поговорить о чувствах. Чтобы проверить, как работает план.
– А если не сработает?
– Тогда меняем план, – ответила я. – И ищем, что именно вас держит в тревоге после того выезда.
Он помолчал, потом вдруг снова попытался вернуть лёгкость, будто ему стало неловко от собственной откровенности.
– Слушайте, Виктория Сергеевна… – Кирилл наклонился чуть вперёд, улыбнулся уже мягче. – Вы правда необычная. Не как… ожидалось.