– Конечно, – ответила я.
Через минуту вошёл мужчина лет тридцати, в форме, но с помятой рубашкой, с глазами, в которых ночь ещё не закончилась. Он держался спокойно, но плечи были чуть подняты, словно он всё время готовился к удару.
– Присаживайтесь, – сказала я. – Имя?
– Сергей, – коротко ответил он и сел, не глядя прямо на меня. – Я… после смены. Вы говорили, можно.
– Можно. Как вы?
Он усмехнулся без радости.
– Как обычно. Только… – он замолчал, потом резко выдохнул. – Слушайте, я не знаю, можно ли вам это говорить.
Вот оно. Та же фраза, что вчера: «Можно ли». В отделе был слой невысказанного страха, который не объяснялся только тяжёлой работой.
– Если это касается вашей безопасности или безопасности других, лучше сказать, – ответила я. – Но помните про исключения конфиденциальности.
– Я понял, – сказал Сергей и наконец посмотрел на меня. В его взгляде было: «Я сейчас решаю, доверять ли». – Тут… странное происходит. Не первый раз.
– Что именно?
Он понизил голос, хотя дверь была закрыта.
– Кто-то сливает информацию, – сказал он.
Я не сделала больших глаз. Не ахнула. Просто кивнула, как будто это один из возможных вариантов, которые я уже держала в голове. И это было правдой: вчерашний анонимный посетитель говорил то же самое, только более рвано.
– Почему вы так думаете? – спросила я.
Сергей потёр переносицу.
– Потому что преступник или кто там… он приходит туда, где нас быть не должно. Мы меняем маршрут – и всё равно как будто нас ждут. Это не везение. Это не «они тоже умеют работать». Это… – он сжал пальцы. – Это будто кто-то заранее знает.
– Вы это обсуждали внутри? – спросила я.
– Да, но тихо, – он усмехнулся. – Потому что если сказать громко, получится, что ты обвиняешь своих. А это… сами понимаете.
Понимаю. В полиции свой – это опора. А мысль о предателе внутри разрушает не только доверие, но и безопасность на выездах.
– Кто-то конкретный подозревается? – спросила я.
Сергей резко покачал головой.
– Нет. И это самое паршивое. Не знаю, кому верить. Понимаете? И я… я заметил, что люди стали нервные. Не просто усталые. Нервные.
Я отметила слово «нервные». Оно звучало иначе, чем «усталые». Усталость привычна. Нервозность – сигнал угрозы.
– Как это проявляется? – уточнила я.
– Срывы. Злость. Все на взводе, – он говорил быстро, будто боялся передумать. – Один вчера на задержанного чуть не сорвался. Другой с женой поругался прямо в коридоре, по телефону. И все шутят. Много. Но шутки злые.
Я вспомнила курилку, ставки, шоу «Уволь новенькую». Да. Шутки как шум. Шум, который закрывает страх.
– Вы кому-то ещё это говорили? – спросила я осторожно.
Сергей замолчал. Потом выдавил:
– Я… начальнику не хочу. Он… – он не договорил, но по интонации было ясно: боится. Не начальника вообще, а именно Адама.
– Вы боитесь реакции? – спросила я.
– Я боюсь, что он начнёт давить, – сказал Сергей и посмотрел мне прямо в глаза. – А давить сейчас нельзя. Люди и так на грани.
Я отметила это как важное: Адам – фактор напряжения. Его стиль управления может держать отдел в дисциплине, но при угрозе изнутри дисциплина, наложенная сверху, иногда трескается.
– Хорошо, – сказала я. – Я не буду передавать ваши слова как персонально ваши. Но я могу работать с общей нервозностью: тренинг, короткие беседы, рекомендации. И если вы чувствуете, что можете сорваться или не выдерживаете, вы приходите. Не держите в себе.
Сергей кивнул. Его плечи чуть опустились, будто он выдохнул впервые за ночь.
– Спасибо, – сказал он тихо. – Я не хотел выглядеть… ну, слабым.
– Это не слабость, – ответила я. – Это внимательность к риску. Слабость – делать вид, что ничего не происходит, пока не случится беда.
Он посмотрел на меня дольше, чем нужно, и в этом взгляде было признание: «Вы не пустая».
Когда Сергей ушёл, я осталась одна и открыла блокнот с кодами. Добавила ещё пару строк: