– Я и не собираюсь затягивать, – ответила я.
Он уже собирался уйти, но задержался на секунду. Взгляд скользнул по моему лицу, как будто он проверял, не дрожу ли я сама.
Я не дрожала. Но внутри у меня было тяжело.
Адам ушёл, и коридор снова стал обычным. Люди снова ходили, телефоны снова звонили. Жизнь отдела продолжалась, потому что она не умеет останавливаться.
Я вернулась в кабинет и начала готовить воду и чай, когда услышала разговор в коридоре. Не специально. Опять тонкие стены.
– Адрес был другой, – сказал чей-то голос, раздражённо. – Нам сначала дали одно, а потом перекинули.
– Да никто не перекидывал, – ответил другой. – Сразу было так. Просто ты не слушал.
– Я слушал. Мне по рации сказали, что второй подъезд, а там вообще…
Голоса отдалились, но мне хватило двух фраз.
Несостыковка.
Я остановилась с чашкой в руках. В голове мгновенно сложилась цепочка: ориентировка с почерком, слова Сергея про утечки, вчерашний анонимный посетитель, сегодняшняя нервозность – и теперь это: разные версии того, что им сообщили.
Я не делала выводов вслух. Рано. Опасно. Но внутренний холодок был уже не профессиональным интересом. Это было ощущение, что кто-то действительно знал заранее. И если кто-то в отделе или рядом с ним знает заранее, куда поедет группа, то это не просто проблема дисциплины.
Это проблема доверия.
А значит, моя работа только что стала вдвое опаснее. Потому что психолог в отделе – это человек, который собирает чужие слабости в слова. И если кто-то играет против отдела, он захочет добраться до этих слов.
Глава 8. Первое столкновение
После вчерашнего происшествия отдел выглядел так, будто на него надели невидимый жгут. Внешне всё работало: люди ходили, звонили, писали рапорты, ездили на вызовы. Но внутри была затянутая боль. Я видела это по мелочам: кто-то слишком громко смеётся, кто-то не реагирует на шутки вообще, кто-то забывает простые вещи и злится на себя так, будто это преступление.
Я провела ещё несколько коротких бесед. Никто не хотел разбирать происшествие. Они хотели, чтобы их оставили в покое. И именно поэтому им нельзя было оставаться в покое слишком долго. Острое напряжение не исчезает, если его игнорировать. Оно просто меняет форму.
В блокноте у меня набралась ясная картина: хроническое перенапряжение, риск срывов, высокий фон тревоги, раздражительность, бессонница, шутки как броня. И главное – скрытая нервозность, не связанная только с работой. Недоверие. Слухи про утечки.
Я понимала, что разговаривать об этом с Адамом сложно. Он ненавидел пустые разговоры. Но если я не донесу это до начальника, я буду работать в вакууме, пока система не треснет.
Я выбрала формат, который он уважает: коротко, по делу, без эмоций.
На небольшом листе я написала от руки, чтобы это не выглядело как официальная бумага, а как рабочая записка.
«По итогам 1 недели наблюдений и коротких бесед:
1) Признаки хронического перенапряжения у значимой части сотрудников: сон ниже нормы, раздражительность, рост конфликтности, снижение концентрации.
2) Риски: ошибки на выездах, чрезмерное применение силы, срывы в семье, алкоголизация для сна.
3) Рекомендации: обязательные 5 минут стабилизации после ЧП (дыхание/заземление), ротация самых нагруженных экипажей, короткий самочек по желанию.
Готова обсудить. 10 минут».
Без фамилий. Без диагнозов. Только риски и инструменты.
Я постучала в кабинет Адама. Внутри ответили коротко:
– Войдите.
Он сидел за столом, как в прошлый раз. Тишина. Взгляд. Экзамен.
Я вошла, подошла, положила записку на край стола, не протягивая её как прошение.
– Коротко по состоянию отдела, – сказала я.
Он не взял лист сразу. Сначала посмотрел на меня. Потом на лист. Потом снова на меня, как будто решал, стоит ли вообще тратить на это секунды.
– У вас талант создавать видимость необходимости, – произнёс он.
Я не ответила. Пауза – тоже инструмент. Но я не играла с ним, я просто не собиралась оправдываться.