Он всё-таки взял записку. Пробежал глазами. Лицо не изменилось. Только челюсть стала жёстче.
– Пока вы считаете риски, – сказал он, глядя на меня поверх листа, – мы ловим тех, кто стреляет.
В голосе было раздражение, но не истерика. Раздражение человека, который устал от всего, что не даёт ему немедленного результата.
– Я не вместо вашей работы, – ответила я. – Я часть вашей работы. Вы ловите тех, кто стреляет. А я делаю так, чтобы ваши люди не начали стрелять в себя.
Он медленно положил записку на стол, словно это был предмет, который ему неприятно трогать.
– Вы думаете, я не вижу, что они устали? – спросил он. – Вижу. И что?
– И то, что усталость перешла в перегруз, – сказала я. – А перегруз уже влияет на решения.
– Решения принимает командир, – отрезал он.
– Командир принимает решения не в вакууме, – ответила я. – Уставший человек ошибается. А если в отделе есть утечка, как мне уже намекают, – я не назвала имён, но позволила фразе прозвучать, – то вам нужна команда не только дисциплинированная, но и психологически стабильная. Иначе вас будут ломать изнутри.
Его глаза чуть сузились. Он не любил слово «ломать». Он сам ломал. Но когда ломают его – это другое.
– Мне не нужны ваши намёки, – сказал он холодно. – Мне нужны факты.
– Факты будут, – ответила я. – Но пока я вижу фон: бессонница, раздражительность, рискованные разрядки. И ещё я вижу, что вы этот фон усиливаете.
Эти слова вырвались чуть резче, чем я планировала. Я не хотела атаковать. Я хотела обозначить влияние. Но с Адамом нельзя было говорить слишком мягко: он воспринимал мягкость как слабость.
В кабинете стало плотнее.
– Я усиливаю? – переспросил он, и в этом вопросе было опасное спокойствие.
– Да, – сказала я. – Ваш стиль управления держит людей в дисциплине. Но долгосрочно он ломает. Люди становятся послушными, но не устойчивыми. Они копят, а потом взрываются. Это не теория. Это практика.
Он встал.
Резко. Как удар.
И пошёл ко мне.
Я не отодвинулась. Я почувствовала, как тело хочет сделать шаг назад, но удержала себя. Если я отступлю сейчас, он запомнит. И будет давить всегда.
Адам остановился слишком близко. На расстоянии, где уже чувствуется тепло, запах ткани, сила. Он наклонился чуть вперёд, как будто хотел заставить меня поднять подбородок ещё выше.
– Вы слишком уверены для человека, который здесь второй день, – произнёс он тихо.
– Я здесь не второй день, – ответила я. – Я здесь второй день физически. А училась этому пять лет.
Он усмехнулся без улыбки.
– Училась, – повторил он. – В аудитории.
– Нет, – сказала я. – На практике тоже. И сейчас я вижу ваш режим по вашему лицу. Сон меньше пяти часов, кофе, напряжение в челюсти, раздражительность на любые попытки вмешательства. Скажите честно: когда вы последний раз спали нормально?
Это был точный вопрос. Не «как вы себя чувствуете», не «что у вас внутри». Режим. Сон. Факт.
Он замер на секунду. Не потому что не знал ответа, а потому что ему не понравилось, что я попала.
– Вам не положено задавать мне такие вопросы, – сказал он.
– Мне положено снижать риски, – ответила я. – Ваш сон – риск для отдела.
Его глаза стали темнее. Он сделал ещё один шаг, и теперь расстояние было опасным. Я почувствовала, как внутри у меня поднимается странная волна. Не страх. Не желание. Смешение: адреналин и притяжение к власти. От этого я разозлилась ещё сильнее – на себя. Но лицо удержала ровным.
– Вы сейчас пытаетесь играть со мной в психологию, – произнёс он. – Не советую.
– Я не играю, – сказала я. – Я работаю. И да, я вижу, что вы держите отдел силой. Это эффективно на короткой дистанции. Но вы не можете держать силой бесконечно. В какой-то момент сила становится источником поломки.
Он выпрямился, и в этом движении было: «Хватит». Он отступил на полшага, будто вернул себе пространство. А потом сказал фразу, от которой у меня внутри стало холодно: