– Мне нужны живые, а не счастливые.
Слова прозвучали просто. Как принцип. Как оправдание всего, что он делает.
Я смотрела на него и впервые ощутила его жестокость не как характер начальника, а как личный вызов. Для него счастье не важно. А значит, человек в его мире – только инструмент. Даже если он защищает их жизнь, он не видит в них право на человечность.
– Живые не значит сломанные, – сказала я тихо.
– Сломанные тоже живые, – ответил он мгновенно.
Я почувствовала, как по коже прошёл холодок. И одновременно – странное притяжение к этой честности. Он не притворялся хорошим. Он не играл в заботу. Он говорил то, во что верил. И это пугало.
– Вы понимаете, что это говорит о вас? – спросила я.
Он посмотрел на меня так, будто я перешла границу, которую он ещё не обозначил, но уже охранял.
– Я понимаю, что вы слишком много говорите, – сказал он. – Записку оставьте. Я сам решу, что делать.
Он вернулся за стол и сел, как будто разговор закончился. Как будто я – просто шум, который нужно отфильтровать.
Я стояла секунду, чтобы не выйти слишком резко. Резкость была бы эмоцией, а эмоцию здесь съедят.
– Хорошо, – сказала я. – Записка у вас. Рекомендации – там же.
Я развернулась к двери.
– И ещё, Виктория Сергеевна, – сказал он мне вслед.
Я остановилась, но не обернулась сразу.
– Если вы будете подрывать дисциплину своими мягкими методами, – произнёс он, – я прикрою это быстро.
Я медленно повернулась.
– Мои методы не подрывают дисциплину, – сказала я. – Они делают её устойчивой. И если вы действительно хотите, чтобы люди были живыми, вам придётся признать, что люди – не только тела.
Его взгляд был холодным, но в нём была искра. Не согласия. Интереса. Как будто я перестала быть для него девочкой по распределению и стала фактором, который надо учитывать.
Я вышла из кабинета и пошла по коридору, чувствуя, как внутри меня дрожит неуничтоженная энергия. Разговоры с Адамом оставляют след, как удар по мышце: больно, но бодрит.
У приемной я встретила Майю. Она стояла с папкой, взгляд внимательный.
– Вид у тебя такой, будто ты только что вышла из клетки, – сказала она сухо.
– Почти, – ответила я.
Она кивнула в сторону кабинета начальника.
– Он тебя давит?
– Он пытается, – сказала я.
– Привыкай. Но не ломайся, – Майя говорила не утешая. Как предупреждают на дороге: «Там яма». – Кстати. У нас по делу новые материалы. И нужен психологический профиль.
Я замерла.
– Профиль? – переспросила я. – По ориентировке?
– Да. Там почерк странный. Оставляет фразы, метки. Руководство хочет понять, что это за тип, – Майя посмотрела на меня прямо. – Я сказала, что у нас теперь есть психолог.
Внутри у меня мелькнуло: Адам будет против. Он уже показал отношение.
– А начальник? – спросила я.
Майя чуть приподняла бровь.
– На совещании он сказал, что психологи тут не нужны, – произнесла она ровно. – Публично. Но приказ сверху есть. Так что тебе поручают. Готовь.
У меня внутри смешались две вещи: профессиональный азарт и ощущение, что меня только что поставили между молотом и наковальней.
Адам публично против. Но мне поручают всё равно.
Значит, это будет не просто работа. Это будет ещё один фронт. И на этом фронте мне придётся доказать, что я не просто разговоры разговариваю.
Я кивнула Майе.
– Поняла. Дайте материалы.
Она протянула папку.
– И аккуратнее, – добавила она тише. – Он не любит, когда кто-то становится полезным без его разрешения.
Я взяла папку и пошла к себе, ощущая, как внутри снова поднимается холодная, упрямая сила. Если он считает, что психолог – это шум, я покажу ему, что шум может стать оружием. Только не против него. Пока. А против того, кто оставляет метки и играет с ними всеми.
Глава 9. Психологический след
Папка, которую мне дала Майя, была тяжёлой не весом, а смыслом. Я закрылась в кабинете, убрала со стола всё лишнее и положила материалы перед собой так, будто это не бумага, а чужая логика, которую надо развернуть и удержать.