Выбрать главу

– Войдите, – сказала я.

В кабинет вошёл мужчина лет сорока, плотный, с лицом, по которому видно, что здесь не первый год, но с глазами, которые сейчас бегали. Он сел на край стула, как будто не хотел оставаться здесь долго. Руки держал близко к телу, словно прятал их.

– Виктория Сергеевна, – сказал он тихо. – Можно без фамилии?

Это было неожиданно. Обычно люди, наоборот, спешат представиться, чтобы быть правильными.

– Можно, – ответила я. – Но тогда вы понимаете, что я не смогу вести стандартную карточку. Я могу поговорить. Но если вы говорите о риске себе или другим, я обязана реагировать.

Он быстро кивнул.

– Я понял. Я… – он замолчал, сглотнул. – Я не должен был приходить. Но я уже не могу смотреть на это.

Я молчала, давая ему пространство. Мужчины в форме часто начинают говорить только после паузы, когда понимают, что их не перебивают и не оценивают.

– Тут есть свой, – сказал он наконец, и эти слова прозвучали так, будто он выплюнул яд. – Я уверен.

Слово «свой» здесь означало самое страшное. Внутренний предатель. Утечка. Человек, который рядом.

– Почему вы уверены? – спросила я.

Он нервно провёл пальцем по колену.

– Потому что… – он стиснул зубы. – Потому что слишком много совпадений. Потому что я видел, кто куда ходит. Кто первым узнаёт. Кто первым якобы случайно оказывается рядом. И потому что… – он запнулся и посмотрел на дверь. – Потому что один разговор, который был только между своими, всплыл на улице на следующий день.

Я почувствовала, как внутри у меня стало холоднее. Это уже не общие слова. Это конкретная логика.

– Вы можете назвать фамилию? – спросила я максимально ровно.

Он резко мотнул головой.

– Нет. Нет. Вы что. Я не буду вам это говорить. Если вы запишете – меня убьют.

Про убийство он сказал не как про метафору, а как про реальность. И это снова ударило по моему кабинету: сюда приходят не только за поддержкой, сюда приходят за защитой.

– Я не записываю фамилии без необходимости, – сказала я. – Но я должна понимать уровень риска. Это ваши подозрения или вы видели прямое действие?

Он замялся.

– Подозрения. Но… – он поднял взгляд. – Сильные.

– Тогда давайте так, – сказала я. – Я не буду требовать фамилию. Но я задам несколько вопросов. И вы отвечаете да или нет. Хорошо?

Он кивнул.

– Этот человек имеет доступ к оперативной информации? Да или нет.

– Да.

– Он часто в дежурной части или рядом с каналами связи?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Да.

– Он близок к руководству?

Он замолчал на секунду.

– Скорее да.

Я отметила. Скорее да – значит, он боится сказать прямее.

– Вы уже говорили об этом кому-то? – спросила я.

– Нет, – он выдохнул. – И вам не надо. Пожалуйста. Не записывайте. Не говорите начальнику. Вы не понимаете, тут всё по-другому. Тут если скажешь – тебя потом съедят.

– Я понимаю, – сказала я. – Но я должна обозначить границы. Конфиденциальность работает так: я не передаю ваши слова как ваши. Я не иду к начальнику с фразой «вот Иванов сказал». Но если вы говорите о риске жизни и безопасности – я обязана действовать. Вопрос в том, что именно вы мне сообщаете. Если у вас нет фактов, только подозрения, я могу работать с фоном: с тревогой, с нервозностью, с выгоранием. Но я не могу хранить в кабинете бомбу и делать вид, что это просто эмоции.

Он посмотрел на меня с отчаянной надеждой, будто хотел, чтобы я пообещала невозможное.

– Я не хочу, чтобы вы меня сдавали, – сказал он тихо. – Я просто не могу молчать.

– Я вас не сдам, – ответила я. – И я не могу обещать, что никогда ничего не сообщу, если возникнет реальная угроза. Я могу обещать другое: я буду действовать профессионально и минимально. Я не разглашаю, я не сплетничаю, я не обсуждаю ваши слова с коллегами. Но если вы хотите, чтобы я вообще ничего не делала – тогда смысл вашего прихода теряется.

Он опустил голову. Потом тихо сказал: