– Войдите, – сказала я.
В кабинет вошёл мужчина лет сорока, плотный, с лицом, по которому видно, что здесь не первый год, но с глазами, которые сейчас бегали. Он сел на край стула, как будто не хотел оставаться здесь долго. Руки держал близко к телу, словно прятал их.
– Виктория Сергеевна, – сказал он тихо. – Можно без фамилии?
Это было неожиданно. Обычно люди, наоборот, спешат представиться, чтобы быть правильными.
– Можно, – ответила я. – Но тогда вы понимаете, что я не смогу вести стандартную карточку. Я могу поговорить. Но если вы говорите о риске себе или другим, я обязана реагировать.
Он быстро кивнул.
– Я понял. Я… – он замолчал, сглотнул. – Я не должен был приходить. Но я уже не могу смотреть на это.
Я молчала, давая ему пространство. Мужчины в форме часто начинают говорить только после паузы, когда понимают, что их не перебивают и не оценивают.
– Тут есть свой, – сказал он наконец, и эти слова прозвучали так, будто он выплюнул яд. – Я уверен.
Слово «свой» здесь означало самое страшное. Внутренний предатель. Утечка. Человек, который рядом.
– Почему вы уверены? – спросила я.
Он нервно провёл пальцем по колену.
– Потому что… – он стиснул зубы. – Потому что слишком много совпадений. Потому что я видел, кто куда ходит. Кто первым узнаёт. Кто первым якобы случайно оказывается рядом. И потому что… – он запнулся и посмотрел на дверь. – Потому что один разговор, который был только между своими, всплыл на улице на следующий день.
Я почувствовала, как внутри у меня стало холоднее. Это уже не общие слова. Это конкретная логика.
– Вы можете назвать фамилию? – спросила я максимально ровно.
Он резко мотнул головой.
– Нет. Нет. Вы что. Я не буду вам это говорить. Если вы запишете – меня убьют.
Про убийство он сказал не как про метафору, а как про реальность. И это снова ударило по моему кабинету: сюда приходят не только за поддержкой, сюда приходят за защитой.
– Я не записываю фамилии без необходимости, – сказала я. – Но я должна понимать уровень риска. Это ваши подозрения или вы видели прямое действие?
Он замялся.
– Подозрения. Но… – он поднял взгляд. – Сильные.
– Тогда давайте так, – сказала я. – Я не буду требовать фамилию. Но я задам несколько вопросов. И вы отвечаете да или нет. Хорошо?
Он кивнул.
– Этот человек имеет доступ к оперативной информации? Да или нет.
– Да.
– Он часто в дежурной части или рядом с каналами связи?
– Да.
– Он близок к руководству?
Он замолчал на секунду.
– Скорее да.
Я отметила. Скорее да – значит, он боится сказать прямее.
– Вы уже говорили об этом кому-то? – спросила я.
– Нет, – он выдохнул. – И вам не надо. Пожалуйста. Не записывайте. Не говорите начальнику. Вы не понимаете, тут всё по-другому. Тут если скажешь – тебя потом съедят.
– Я понимаю, – сказала я. – Но я должна обозначить границы. Конфиденциальность работает так: я не передаю ваши слова как ваши. Я не иду к начальнику с фразой «вот Иванов сказал». Но если вы говорите о риске жизни и безопасности – я обязана действовать. Вопрос в том, что именно вы мне сообщаете. Если у вас нет фактов, только подозрения, я могу работать с фоном: с тревогой, с нервозностью, с выгоранием. Но я не могу хранить в кабинете бомбу и делать вид, что это просто эмоции.
Он посмотрел на меня с отчаянной надеждой, будто хотел, чтобы я пообещала невозможное.
– Я не хочу, чтобы вы меня сдавали, – сказал он тихо. – Я просто не могу молчать.
– Я вас не сдам, – ответила я. – И я не могу обещать, что никогда ничего не сообщу, если возникнет реальная угроза. Я могу обещать другое: я буду действовать профессионально и минимально. Я не разглашаю, я не сплетничаю, я не обсуждаю ваши слова с коллегами. Но если вы хотите, чтобы я вообще ничего не делала – тогда смысл вашего прихода теряется.
Он опустил голову. Потом тихо сказал: