– Делайте… только аккуратно.
– Аккуратно – это мой стиль, – ответила я.
Я перешла к нему как к человеку, а не к источнику утечки. Спросила про сон, раздражительность, ощущение опасности. Выяснилось, что он постоянно ждёт удара, оглядывается, плохо ест, пьёт слишком много кофе. То есть он уже живёт в режиме тревоги.
– Вам нужно вернуть тело в норму, – сказала я. – Иначе вы начнёте видеть угрозу в каждом. И тогда вы действительно станете опасны – для себя.
Он кивнул, благодарно, и встал.
– Спасибо, – сказал он и запнулся. – Я… правда не хочу, чтобы меня запомнили.
– Я запоминаю состояние, – ответила я. – Не лица. Но если станет хуже – приходите снова. И если появится факт, а не подозрение, вы должны сообщить по цепочке. Потому что иначе кто-то может погибнуть.
Он ушёл. Я закрыла дверь и сразу достала блокнот.
И вот тут я приняла решение: если кто-то может заходить в мой кабинет, если кто-то оставляет записки, если люди боятся даже назвать фамилию, значит, мои записи должны быть бесполезными для любого, кроме меня.
Я и раньше вела коды, но теперь это стало не просто удобством, а необходимостью. Я разработала систему: буквенно-цифровые коды без привязки к должностям. Отдельный лист соответствий – и его тоже в сейф, но не рядом с основными заметками, а в другом конверте, внутри папки с нейтральной надписью. Чем меньше очевидных мест, тем лучше. Плюс я решила вообще не хранить в кабинете ничего личного, что может стать поводом для давления: ни фотографий, ни записей о себе, ни расписаний вне работы.
Я проверила замок на двери. Он был старый. Слишком старый. Я попросила через секретаря заявку на замену, но уже знала: это будет не сразу, а далеко когда-нибудь. Поэтому я добавила маленькую вещь, которая работает почти всегда: незаметную бумажную полоску в верхней части дверного проёма. Если дверь откроют, полоска упадёт. Примитивно. Зато честно.
Я убрала всё в сейф, закрыла и впервые за эти дни почувствовала не просто усталость, а напряжение в затылке. Слишком много внутри. Слишком много невысказанного.
Вечером, когда поток людей в коридоре стал редким, я вышла к кулеру за водой. И увидела его.
Незнакомый мужчина стоял у стенда с ориентировками. Не в форме. Не из наших. Лицо обычное, ничем не примечательное, но взгляд слишком внимательный. Он не читал ориентировки. Он смотрел по коридору. И когда я прошла мимо, его глаза задержались на двери моего кабинета.
Не на мне. На двери.
Я сделала вид, что не заметила. Набрала воду, прошла дальше, как будто мне просто нужно в туалет. В отражении тёмного стекла я увидела, что он не ушёл. Он продолжал смотреть. Слишком долго.
Это мог быть кто угодно: родственник, заявитель, человек из управления. Но почему тогда он стоит так, будто ждёт? И почему смотрит именно на мою дверь?
Я вернулась в кабинет, закрыла дверь и на секунду прислушалась. Полоска-метка была на месте. Значит, дверь не открывали, пока меня не было. Это успокаивало только наполовину.
Я как раз складывала бумаги в сейф, когда телефон на моём столе зазвонил. Номер внутренний.
– Психолог, – сказала я.
Пауза. Потом голос секретаря:
– Виктория Сергеевна, вас вызывает начальник. Сейчас.
Кровь в моих пальцах будто стала холоднее.
– По какому вопросу? – спросила я.
– Не сказали, – ответила она. – Сказали: «Пусть зайдёт и объяснит».
Объяснит что?
Я положила трубку, закрыла сейф на ключ и машинально проверила карман, где лежали ключи. Всё на месте.
В коридоре было тихо. Незнакомца у стенда уже не было. Как будто его и не существовало.
Я дошла до кабинета Адама, постучала.
– Войдите, – прозвучало оттуда.
Я вошла, и он даже не предложил сесть.
Адам стоял у окна, спиной ко мне. Потом повернулся, и по его лицу я поняла: это не рабочая беседа. Это допрос.
– Что вы собираете? – спросил он без вступлений.
Слово «собираете» прозвучало так, будто я не психолог, а человек, который копает яму под отдел.
Я удержала голос ровным.
– Я собираю данные о состоянии сотрудников, – ответила я. – В рамках моей работы. Без фамилий. В кодах. И храню в сейфе.