– В кодах, – повторил он. – Удобно. Значит, есть что скрывать.
Я посмотрела прямо на него.
– Есть что защищать, – сказала я. – Доверие. Конфиденциальность. И безопасность людей.
Он сделал шаг ближе.
– Вы защищаете их или себя? – спросил он холодно.
И я поняла: сейчас начнётся следующий уровень давления. Потому что в отделе кто-то действительно свой. И Адам, похоже, решил, что психолог может стать либо союзником, либо угрозой.
Глава 11. Невидимый противник
Кабинет Адама был устроен так же, как и он сам: ничего лишнего, всё на своих местах, воздух – сухой и холодный. Даже свет из окна казался здесь другим, как будто проходил через фильтр.
Он стоял напротив меня, чуть ближе, чем нужно для обычного разговора. Я чувствовала давление не словами, а расстоянием. Он умел ставить человека на место, не повышая голос.
– Вы защищаете их или себя? – спросил он.
Я выдержала паузу, чтобы не ответить резко. Резкость дала бы ему повод назвать меня эмоциональной.
– Я защищаю процесс, – сказала я. – Если люди перестанут мне доверять, вы потеряете инструмент раннего предупреждения. А потом вы будете разбирать последствия не в моём кабинете, а на выездах. Или на похоронах.
Он смотрел на меня так, будто оценивал, насколько я осознаю, где нахожусь. Потом произнёс то, ради чего, видимо, и вызвал:
– Вы что-то знаете?
Вопрос прозвучал прямо. Без «как дела». Без «уточните». Он не спрашивал о моих записях. Он спрашивал о том, что за ними.
Я почувствовала, как внутри включается профессиональный режим. Нейтралитет. Конфиденциальность. И точное понимание границ.
– Я знаю общую картину по состоянию отдела, – ответила я. – Я не знаю фактов, которые могу назвать доказательствами утечки.
Это было правдой. Люди говорили мне про подозрения, страхи, ощущения. Ничего, что можно положить на стол как улику. И ещё: даже если бы у меня было больше, я не имела права просто так вывалить это на начальника, не проговорив с человеком, который пришёл ко мне. Тогда мой кабинет перестал бы существовать.
Адам сделал шаг ближе. Не резко. Медленно. Как хищник, который не спешит.
– Я не спрашиваю про картину, – сказал он. – Я спрашиваю: кто приходил к вам и что говорил.
Я посмотрела на него прямо.
– Я не обсуждаю с руководством содержание консультаций.
Тишина в кабинете стала плотной, почти физической. Адам не повысил голос. Но я увидела, как его челюсть стала жёстче. Как вены на шее проступили чуть сильнее. Он бесился.
Не криком. Тишиной.
– Ваша этика может кого-то убить, – произнёс он наконец.
Слова ударили неожиданно сильно. Потому что в них было не просто давление. В них было обвинение: «Ты играешь в правильность, а у нас люди погибают».
Я вдохнула и выдохнула медленно. Не чтобы успокоиться, а чтобы удержать мысль ясной.
– Моя этика предотвращает убийства тоже, – сказала я. – Потому что без доверия люди не приходят ко мне вовремя. Они молчат. А потом срываются на выезде или дома. Или смотрят в бутылку. Или делают глупость с оружием. Доверие – это безопасность.
Адам смотрел на меня без эмоций, но я чувствовала, как внутри него что-то давит, требует контроля. Он не привык, что кто-то в его отделе имеет зону, куда он не может войти.
– Вы слишком уверены, – сказал он тихо.
– Я уверена в границах профессии, – ответила я. – Но я не отказываюсь помогать вам как начальнику. Давайте компромисс.
Он чуть приподнял бровь. Это было почти выражение интереса.
– Компромисс, – повторил он.
– Я могу давать вам общие тенденции, – сказала я. – Без имён, без должностей. Например: уровень тревоги растёт, у людей недоверие, обсуждают утечку, участились вспышки агрессии и бессонница. Я могу предложить меры: как снизить фон, как уменьшить риск ошибок. Но если вы начнёте требовать от имен, вы убьёте доверие ко мне за один день. И тогда вы точно ничего не узнаете. Даже общие тенденции.
Адам молчал. Я видела, как он обдумывает. Не правильно ли это, а выгодно ли. Он мыслит категориями эффективности.
– Вы хотите сказать, – произнёс он, – что у меня в отделе паника?