Потом голос, уже более резкий:
– Нет объекта. Повторяю: нет объекта.
Я замерла. Подозреваемого нет. Значит, либо источник ошибся, либо нас привели сюда не за ним.
И сразу, как подтверждение второй версии, раздалось ещё:
– На площадке следы… свежие… но ушёл.
– Ушёл, – повторил Адам в рации спокойно. Слишком спокойно. – Осмотр. Быстро. Без фанатизма.
Я представила его лицо: без эмоций, но с холодной злостью внутри. Когда человек привык контролировать, отсутствие объекта – это личное оскорбление.
Двор по-прежнему был пустым. Но я уже не верила пустоте.
Прошла минута. Две. И вдруг в рации мелькнуло новое, странное:
– Внизу… движение… посторонний… не наш.
Голос был не Адама, другого опера.
– Держу, – ответил Адам. – Не брать, пока не подтвердим.
Я напряглась. Посторонний в таких операциях – редкость. Слишком часто посторонний оказывается тем самым вторым сценарием.
И он появился.
Из-за угла дома вышел мужчина. В капюшоне. Шёл медленно, не торопясь, как будто это обычная прогулка. В руках – ничего. Он посмотрел по сторонам и на секунду задержал взгляд на нашей машине.
Не на подъезд. На машину.
У меня внутри всё сжалось. Это мог быть просто житель. Случайный. Но взгляд был слишком точным, слишком холодным. Как у человека, который знает, где должна стоять эта машина и кто в ней сидит.
Рация треснула:
– Он смотрит на вас. Виктория в машине?
Кирилл ответил быстро, но тихо, будто не хотел, чтобы это слово гуляло по каналу:
– Да.
Адам коротко:
– Не трогать. Наблюдать. Викторию не выводить.
Мужчина в капюшоне подошёл ближе к подъезду, остановился у лавочки и сел, будто просто отдыхает. Слишком естественно. И слишком вовремя.
Я поняла: это не подозреваемый, которого нет. Это приманка. Или наблюдатель.
И тогда ситуация сломалась окончательно.
В подъезде распахнулось окно на первом этаже. С громким стуком. И почти сразу кто-то выскочил из двери подъезда не через основной вход, а через боковую – узкую служебную дверь, которую я сначала даже не заметила. Человек бежал, низко, быстро, как зверь. Он не побежал в сторону улицы. Он побежал между машинами, к двору.
Рация взорвалась голосами:
– Уходит! Уходит!
– Держу! Перехват справа!
– Виктория, не двигаться!
Я сидела, как влитая, и всё равно сердце ударило сильнее. Объект все-таки ждал. А сейчас разворачивался тот самый второй сценарий: кто-то был внутри, просто не там, где его караулили. И выход был обозначен заранее.
Капюшон на лавочке поднялся. Мужчина вскочил, будто по сигналу. Он не побежал за бегущим. Он посмотрел на нашу машину. И сделал шаг в нашу сторону.
Я почувствовала, как по спине проходит холодная линия. Не страх, а понимание: он идёт ко мне.
– Кирилл! – рявкнул голос в рации. – К машине!
Кирилл уже не отвечал. Я увидела его в дверном проёме подъезда: он вылетел наружу и помчался ко мне, держась ближе к стене. Он двигался правильно, но расстояние было слишком большим. А мужчина в капюшоне шёл не спеша, как будто время было на его стороне.
Я не открывала дверь. Не потому что боялась нарушить приказ, а потому что дверь машины – ловушка: откроешь, и ты становишься доступной. Закроешься, и ты становишься мишенью в коробке. Но по крайней мере в коробке у тебя есть секунды.
Мужчина подошёл к машине на расстояние нескольких шагов и остановился. Я не видела его лица, только тень под капюшоном. Он поднял руку. В руке был телефон.
Он просто показал мне экран. Как знак.
Я не могла прочесть, что там, через стекло и дождевые капли, но жест был унизительный и ясный: «Я могу подойти и показать тебе».
Это был сигнал. Такой же, как в ориентировке.
И в этот момент я окончательно поняла: кто-то заранее знал, где окажется группа. Знал, где будет машина. Знал, где буду я. И расставил фигуры так, чтобы я увидела этот жест. Чтобы я почувствовала себя в ловушке.