Адам был ещё холоднее, чем обычно. И это выглядело так, будто он не просто занят. Будто он сознательно решил стереть вчерашнее. Уничтожить любую щель, через которую можно приблизиться.
И я вдруг поняла: если он стирает вчерашнее, значит, вчерашнее для него тоже было опасным. Не для меня.
Для него.
Глава 17. Зона «нельзя»
После того, как Адам прошёл мимо моего кабинета, будто вчерашнего выезда не было, во мне окончательно щёлкнуло что-то сухое и холодное. Не обида – её я себе не позволяла. Скорее ясность: если он решил забыть, значит, любую попытку обсуждать человеческие чувства он будет рубить. Тогда говорить надо о том, что он уважает. О безопасности. О рисках. О фактах.
И я пошла к нему.
Не сразу. Я дождалась момента, когда он был не на совещании и не в дежурной части. Когда вокруг меньше свидетелей. Здесь любые разговоры быстро превращаются в пищу для курилки, а я не собиралась снова становиться часть местного шоу.
Я постучала в его кабинет.
– Войдите, – прозвучало ровно.
Он сидел за столом: бумаги, телефон, короткие пометки. Лицо каменное. Рукава закатаны, но рукав сидел так, что татуировка не бросалась в глаза. Он явно контролировал даже это.
Я закрыла за собой дверь и осталась стоять. Сесть – значит принять позицию посетителя. А сейчас мне нужен был разговор на равных.
– Я хочу обсудить безопасность психолога в отделе, – сказала я.
Он поднял на меня взгляд. Холодный, прямой. И сразу – раздражение, как будто я принесла ему не проблему, а лишнюю работу.
– Не раздувай, – сказал он.
– Я не раздуваю, – ответила я спокойно. – После выезда были попытки, – я не сказала «похищения», потому что это слово вызывает бурю. – Была ситуация, когда меня пытались использовать как фактор давления. И ещё: мне звонят с неизвестных номеров. И у меня в кабинете оставляли записку. Это касается не моих эмоций, а безопасности данных и людей.
Я ожидала хотя бы короткого уточнения. Но Адам отреагировал по-другому: он сузил глаза, как будто я попыталась зайти туда, куда нельзя.
– Ты хочешь сказать, что тебя кто-то преследует? – спросил он с лёгкой насмешкой в голосе.
Он специально сделал слово неприятным. Чтобы снизить значимость. Чтобы отрезать возможность обсуждения.
– Я хочу сказать, – ответила я, – что есть признаки внимания. И это повышает риск утечки. Потому что психолог – это записи. Это доступ к состояниям сотрудников. Это доверие.
Адам резко положил ручку на стол.
– Записи у тебя в сейфе, – сказал он. – Доверие – твоя зона. Дальше – моя. Не раздувай.
– Я не раздуваю, – вновь ответила я. – Я предлагаю меры: сменить замок кабинета, ограничить доступ к коридору вечером, сделать так, чтобы посторонние не могли стоять у моего кабинета и смотреть на дверь.
Он фыркнул.
– Посторонние у нас и так не ходят, – отрезал он. – А если ходят, то это мои проблемы, не твои.
Вот оно. «Мои». Его контроль. Его территория. Моя безопасность – тоже его территория, если она в пределах отдела. И он не позволит мне самостоятельности в этом.
Я вздохнула медленно.
– Тогда зафиксируем, – сказала я. – Я официально прошу заменить замок. Письменно.
Адам посмотрел на меня так, будто я только что ударила его по самолюбию. Письменно – значит, формально. Значит, ответственность. Значит, нельзя отмахнуться.
– Пиши, – сказал он сухо. – Но ты не будешь участвовать в выездах.
Фраза прозвучала внезапно, как резкое закрытие двери.
– Это из-за вчерашнего? – спросила я.
– Это из-за твоей работы, – сказал он. – Твоя работа – здесь. В кабинете. А выезды – не для психологов.
И затем добавил, глядя прямо:
– И да. Ты не справишься.
Он произнёс это спокойно, почти буднично, как будто говорил: «У тебя не тот допуск». Но смысл был личный.
Внутри у меня вспыхнула злость. Чистая, упрямая. Потому что вчера я справилась. Я не сорвалась. Я дышала. Я выполняла. Я выжила. А он сейчас делал вид, что это не считается.
Я могла бы сказать: «Я справилась, потому что вы мне помогли». Но он бы не принял это. Я сделала другое.