Я почувствовала, как внутри у меня поднимается холодная, опасная ясность. Если Адам задаёт такой вопрос, значит, его броня действительно дала трещину. И трещина связана не со мной как психологом.
А со мной как женщиной, которую он пытается держать на расстоянии, но почему-то спрашивает о таких вещах.
Глава 20. Признание себе
Вопрос Адама остался в кабинете, как запах пороха после выстрела. Я вышла от него ровно, как умею выходить из ситуаций, где нельзя показывать, что тебя задело. Дошла до своего кабинета, закрыла дверь и только тогда позволила себе остановиться.
«Ты когда-нибудь была влюблена в плохого человека?»
Он спросил это не как начальник и не как человек, которому просто интересно. Он спросил так, будто проверял границу. Будто искал подтверждение чему-то, что уже считает возможным. И мне не нравилось, как тело отреагировало на эту мысль: не страхом, не брезгливостью, а тихим внутренним теплом, почти удовлетворением. Как будто я ждала, что он однажды выйдет из своего льда и скажет хоть что-то не служебное.
Я села за стол, положила руки на поверхность и заставила себя назвать вещи своими именами. Не красивыми. Настоящими.
Меня тянет к Адаму.
И это не одна причина. Это два слоя, и оба опасные.
Первый слой профессиональный: он сложный, закрытый, агрессивный к любому вмешательству. Он не даёт доступа. Его психика работает на контроле и подавлении. Для психолога это как сейф без кода. Хочется понять механизм. Хочется найти ключ. Хочется доказать, что ты можешь.
Второй слой личный: он мужчина, который не пытается понравиться и не просит разрешения на свою власть. Он грубый в действиях, жёсткий в словах, и при этом именно он закрыл меня собой, когда меня пытались вытащить из машины. Он не нежный. Он надёжный, даже если делает вид, что ему наплевать.
И меня тянет к этой смеси: опасность плюс контроль.
Я взяла чистый лист и написала сверху, как заголовок: «Границы». Как будто я составляю протокол. На самом деле я и составляла протокол. Для себя. Если я не поставлю рамки сейчас, меня поведёт не голова, а тело.
Допустимо:
1) Рабочие контакты только по делу. Никаких личных разговоров в коридоре.
2) Наблюдение за Адамом как за частью системы: триггеры, реакции, стиль управления. Без попыток вылечить.
3) Внутреннее признание влечения без действий, пока не будет ясности, что это не разрушит работу.
Недопустимо:
1) Любые отношения втайне на условиях, где я объект, а не субъект.
2) Игры в унижение и игнорирование. Если это начинается, я выхожу.
3) Нарушение конфиденциальности ради него или ради себя. Ни при каких обстоятельствах.
Стоп-сигналы:
1) Любая попытка давления на меня через моих клиентов (требование имён, деталей).
2) Любая физическая агрессия вне ситуации защиты/оперативной необходимости.
3) Любая угроза в ответ на личное. В работе он может быть начальником. В личном – нет.
Чего я не стану просить:
1) Любви. Слова «я люблю» от него бессмысленны и даже смешны.
2) Нежности. Мне нужно тепло, а он не умеет. Просить то, чего человек не умеет, значит унижать себя и его.
3) Обещаний. Обещания в этой системе стоят дешевле действий.
Я перечитала написанное и почувствовала не успокоение, а ту самую трезвость, которая обычно приходит после паники. Когда ты понимаешь: да, тебе страшно, но ты всё равно делаешь и выбираешь, что делать.
И тут же, как всегда, пришла следующая волна. Глупая. Липкая. Не профессиональная.
А если у него кто-то есть?
Я поймала себя на этом и почти рассмеялась от раздражения. У меня нет фактов. Нет слухов. Нет женщины, которая бы приходила к нему. Нет ничего, кроме моей собственной фантазии. Но ревность не спрашивает фактов. Ревность – это реакция на возможную потерю того, что ты ещё даже не получила.
И именно это было унизительно.
Я встала, прошлась по кабинету, открыла окно. Холодный воздух ударил по лицу и помог. Я не имею права ревновать к человеку, с которым меня ничего не связывает, кроме работы и моих мыслей. Это детский уровень. А я сюда пришла взрослой.