Я собиралась медленно, тщательно, как перед экзаменом. Волосы, очки, блуза, куртка. Никаких деталей, которые могли бы выдать внутреннюю дрожь. Я не хотела приходить в отдел с лицом женщины, у которой что-то случилось. Я хотела прийти с лицом психолога.
И всё равно, когда я открывала дверь своего кабинета, в голове была одна глупая мысль, от которой хотелось себя ударить: «Он оценит».
Не улыбнётся. Не обнимет. Не скажет «доброе утро». Просто посмотрит иначе. Хоть на секунду. Как знак, что вчера не было сном и не было ошибкой, которую можно стереть.
Я включила свет, проверила сейф, повесила сумку на стул. В коридоре уже шли люди, звенели ключи, щёлкали замки, кто-то громко спорил о сводке. Обычная жизнь отдела, которая не знает слова «покой».
Я услышала шаги Адама раньше, чем увидела. Его шаги всегда отличались: ровный темп, тяжесть без суеты, как у человека, который идёт не по коридору, а по своей территории.
Я вышла из кабинета под предлогом взять воду, хотя вода была мне не нужна. Мне нужна была встреча. Секунда, взгляд, подтверждение.
Он появился из-за поворота. Белая рубашка, рукава закатаны, лицо каменное. Он шёл прямо, не ускоряясь и не замедляясь. И когда он оказался на расстоянии двух метров, я поймала его взгляд.
И не поймала одновременно.
Он прошёл мимо, будто меня не существует. Не просто не посмотрел. Он сделал хуже: его взгляд скользнул через меня как через пустое место, как через стенд с инструкцией, как через воздух. Ни задержки, ни тени, ни микродвижения, которое могло бы сказать: «Я помню».
Я стояла с пластиковым стаканом в руке и чувствовала, как кровь отливает от лица. Не потому что мне больно, а потому что мне стыдно. Стыдно за то, что я ждала. Стыдно за то, что внутри меня ещё минуту назад была надежда на его человеческое.
Он ушёл дальше по коридору, не оглядываясь.
Я вернулась в кабинет и закрыла дверь. Медленно. Чтобы не хлопнуть. Хлопок был бы эмоцией. Эмоцию здесь съедят.
«Ты знала», – сказала я себе. – Он предупреждал. Он не будет играть. Он не будет нежным. Он забудет».
Да, я знала. И всё равно внутри что-то сжалось, как будто меня наказали не за поступок, а за само чувство.
К десяти нас собрали на общее совещание. Ничего необычного: сводка, распределение задач, несколько вопросов по делу с метками. Люди стояли плотнее, чем обычно, у кого-то в руках были папки, кто-то держал телефон. Майя стояла сбоку, лицо усталое. Кирилл был тоже, смотрел на меня слишком внимательно, будто пытался понять по моему лицу то, что я не собиралась показывать.
Адам вышел к столу и начал говорить. Как всегда: коротко, по делу, без эмоций. Его голос звучал так, будто в нём нет места ни для чего личного.
Когда дошло до моего участка, он повернул голову в мою сторону и сказал:
– Психолог. Подготовьте краткую выжимку по состоянию группы после последнего выезда. Без фамилий. Срок сегодня.
Не Виктория Сергеевна. Не «вы». Просто психолог. Сухо и формально, как к чужой.
Я кивнула.
– Сделаю.
Он не задержал взгляд. Не отметил как-то иначе. Ничего.
Для окружающих это выглядело нормальной служебной коммуникацией. Для меня это было как официальная печать на лбу: «Вчера не существует, здесь только работа».
Я чувствовала, как у меня внутри поднимается злость. Тихая, плотная. Злость на него и на себя одновременно. На него за то, что он умеет обнулять. На себя за то, что я позволила этому обнулению задеть меня.
Пока Адам говорил дальше, я заметила реакцию коллег. Некоторые смотрели на меня чуть дольше, чем обычно. Кто-то слишком быстро отводил взгляд. Один из оперативников, проходя мимо, едва заметно подмигнул, будто мы с ним в одном тайном клубе. Кто-то из молодняка переглянулся и ухмыльнулся.
Они что-то почувствовали. Или придумали. Или просто увидели во мне историю, которую можно крутить. Отдел любит истории. Истории помогают забывать, что вокруг реальная опасность.
Я держала лицо. Не улыбалась, не морщилась, не поправляла волосы слишком нервно. Только слушала и записывала. Психолог должен быть скучным. Скучный психолог живёт дольше.