После совещания люди разошлись, обсуждая задачи. Я шла по коридору и слышала обрывки:
– Видел, как она на него смотрит?
– Да это она всегда такая, шибко умная.
– Да не, там другое.
– Он её сломает, отвечаю.
Шум. Флирт. Ставки. Всё то же, что было в начале, только теперь на новом уровне. Теперь у них появился повод.
Я вернулась в кабинет и села за стол. Открыла блокнот, но рука не писала. Внутри было смешение, которое трудно было разложить по пунктам.
Обида. Потому что игнор всегда больнее прямых слов. Злость. Потому что меня использовали как инструмент и попытались стереть, как инструмент после работы. Стыд. Потому что я надеялась на то, что после будет иначе, хотя сама себе запретила эту надежду. И ещё страх. Не тот страх, что был в подъезде. Другой: страх, что мне понравилось настолько, что я начну искать это снова, даже если он будет забывать это каждый раз. И тогда моя уязвимость станет привычкой.
Я заставила себя работать. Написала выжимку: бессонница, рост тревоги, агрессия, злые шутки, недоверие. Рекомендации: стабилизация после выездов, ограничение обсуждений в коридорах, ротация. Сухо. Точно. Без личного отношения.
К обеду я поняла: если я не поговорю с ним сейчас, игнор станет нормой. А я не согласна на норму, не согласна на то, что меня нет. Вчера я обозначила границы. Сегодня я должна их подтвердить действием.
Я вышла в коридор и направилась к его кабинету. Внутри я держала себя так, как держат стакан с кипятком: ровно, не расплёскивая.
У двери стоял дежурный, что-то передавал секретарю. Я подождала, потом постучала.
– Войдите, – прозвучало изнутри.
Я вошла.
Адам сидел за столом. На лице ни тени того, что он помнит. Он поднял глаза и посмотрел на меня так, как смотрят на сотрудника с вопросом.
– Что? – спросил он.
Я сжала пальцы, чтобы не сказать «почему вы так делаете». Это было бы про чувства. Он бы раздавил.
– Мне нужна минута, – сказала я ровно. – Не по делу. По договорённости.
Он прищурился.
– У меня работа, – сказал он.
Слова были теми же, что он бросал другим. Но сейчас это было отсекающее лезвие.
– Я вижу, – ответила я. – Тогда скажите прямо: вчерашнее для вас ошибка, которую вы хотите забыть? Или это часть реальности, которую вы просто не обсуждаете на работе?
На секунду в его глазах мелькнуло что-то. Не тепло. Раздражение. И ещё что-то, похожее на угрозу: «Не лезь».
– Ты задаёшь лишние вопросы, – сказал он.
– Нет, – ответила я. – Я задаю единственный. Чтобы понимать, как мне себя вести. Потому что я не буду играть в то, что меня не существует.
Он молчал секунду. Потом произнёс холодно:
– В отделе ты психолог. На этом всё. Свободна.
Это было не ответ. Это было: «Я закрываю тему».
Я почувствовала, как у меня внутри поднимается жёсткость, почти ледяная.
– Поняла, – сказала я. – Тогда в отделе я психолог. И я буду работать так, чтобы никто не мог использовать меня против отдела. Включая личные темы.
Я развернулась и вышла. Не хлопнув дверью. Но шаг был быстрый. Я не могла оставаться там ещё секунду, иначе сказала бы лишнее.
В коридоре я шла ровно, но внутри меня как будто ударили. Он не просто игнорировал. Он пытался поставить меня на полку, как нужную вещь, чтобы была под рукой.
Я вернулась в кабинет и закрылась. Сделала пару дыхательных циклов, чтобы не сорваться на том первом, кто зайдёт. Потом продолжила консультации, как будто ничего не произошло. Это и было самым трудным: быть профессионалом, когда внутри кипит.
К вечеру я уже почти убедила себя, что справилась. Что игнор – это просто его способ. Что я выдержу. Что я не буду надеяться.
Я вышла из отдела, когда на улице уже темнело. Усталость была такая, что мысли двигались медленно. Я дошла до остановки, и телефон в кармане завибрировал.
Сообщение. Номер неизвестный.