Несколько человек действительно получали сообщения. Разные формулировки, один стиль: унижение и контроль. У двоих были звонки ночью без слов. Один сказал, что видел незнакомую машину рядом с домом два раза подряд, и на третий раз она исчезла, как только он попытался подойти.
Я записывала коды, ставила отметки «связь/наблюдение/утечка», но не делала выводов вслух. Выводы я делала для себя: кто-то ведёт игру через нервную систему отдела. Через страх. Через недоверие. И психолог в этой игре стал отдельной мишенью, потому что я создаю структуру и учу людей не разваливаться. А противнику нужно, чтобы они развалились.
После обеда ко мне снова зашёл Кирилл. Он был как всегда: улыбка, лёгкость, попытка сделать атмосферу более игривой. Но теперь это было не просто раздражающе. Это было опасно. Любая двусмысленность вокруг меня сейчас могла стать крючком для слухов и давления.
– Виктория Сергеевна, – сказал он, опираясь на косяк. – У вас тут как всегда строго. Я подумал, может, всё-таки кофе? Просто пять минут. Я правда нормально к вам отношусь.
Я посмотрела на него спокойно. Не со злостью. Не с раздражением. А с ровным, холодным профессионализмом.
– Кирилл, нет, – сказала я.
Он вздохнул, как будто хотел превратить это в игру.
– Да почему? Я же не…
– Потому что я сказала «нет», – ответила я. – И потому что в вашем текущем состоянии вам нельзя искать разрядку через флирт с психологом. Это мешает вашей работе и моей. Мы не обсуждаем это снова.
Он замолчал. Улыбка соскользнула.
– То есть вообще никак? – спросил он уже тише.
– Вообще никак, – сказала я. – В моём кабинете и в рабочем пространстве. Если вы хотите продолжать консультации, мы продолжаем. Если хотите искать женщину, ищите вне системы, где вы работаете и где вас оценивают. Я не ваша возможность и утеха.
Последнее я произнесла с нажимом. Чтобы он понял: я вижу механизм. Кирилл кивнул. Вид у него был не обиженный, а скорее отрезвлённый.
– Понял, – сказал он. – Извините.
– Принято, – ответила я. – Как сон?
И мы вернулись к делу. Это и было главное: не дать ему унести разговор в личное. Личное сейчас было миной.
Когда Кирилл ушел, я вышла в коридор за водой и почти сразу почувствовала взгляд. Тот самый. Тяжёлый, контролирующий.
Адам стоял у стены, рядом с дежурной частью, как будто просто ждал кого-то. Я шла мимо, не ускоряясь. Мой эмоциональный замок работал: я не искала его глазами, не просила подтверждений, не ловила хоть какие-то намёки.
Но когда наши траектории пересеклись, я всё-таки подняла взгляд на секунду. Это был профессиональный рефлекс: фиксировать.
Он задержал взгляд дольше, чем обычно. Совсем чуть-чуть. И я увидела короткую паузу на его лице, как сбой в программе. Он как будто хотел сказать что-то или хотя бы показать, что видит меня. Но тут же включил начальника обратно.
– Психолог, – сказал он сухо. – Выжимку по отделу сегодня на стол.
– Будет, – ответила я спокойно.
И прошла дальше.
Я не улыбнулась внутренне оттого, что он заметил. Но мне не было и больно. Я просто приняла: он реагирует на мою холодность, потому что моя холодность лишает его привычного контроля над ситуацией. Когда я не пытаюсь добиться, я становлюсь непредсказуемой для него. И это его раздражает. Или тревожит.
В кабинете я дописала выжимку: кратко по тревоге, по сообщениям, по признакам перегруза, по риску срывов. Никаких имён. Только тенденции. Рекомендации: усилить единый канал информации, ограничить обсуждения в коридорах, после происшествий обязательная стабилизация, контроль доступа в рабочие зоны.
Я как раз закрывала сейф, когда в дверь постучали. Стук был короткий и будто бы свой. Это была Майя.
Она вошла без лишних улыбок, как всегда.
– У тебя есть минута? – спросила она.
– Да, – ответила я.
Майя закрыла дверь и сказала тише:
– Слушай внимательно. Внутренние могут запросить твои материалы по сотрудникам.
У меня внутри всё сжалось. Не страхом. Скорее холодной злостью. Потому что это именно то, чего я боялась: конфиденциальность под давлением безопасности.