Выбрать главу

Места утечек. Провалы операций и слишком удобные изменения маршрута. Информация приходит по каналу так, будто источник проверенный, но без прозрачности. Слишком часто противник оказывается на шаг впереди, как будто знает расписание, привычки, ритм отдела. Это не обязательно крыса в отделе. Это может быть доступ к одному ключевому узлу связи или человеку, который умеет направлять, не оставляя подписи.

И реакция Адама. Резкая, почти животная на фамилию из прошлого. Его запрет произносить её в коридоре. Его микродвижение к рукаву, к месту татуировки. Его избегание стенда с армейскими фото. Всё это выглядело, как предупреждение: «Не трогайте, иначе будет больно и опасно».

Я перечитала список и поняла, что главное совпадение не в деталях. Главное совпадение в цели.

Преступник играет не только с отделом.

Он играет с Адамом.

Если бы цель была просто показать власть над полицией, ему было бы достаточно унизить систему в целом. Но он слишком точно бьёт в места, где система держится на конкретном человеке. Адам держит отдел дисциплиной и страхом ошибок. Преступник давит туда, где дисциплина превращается в нервозность, где страх ошибок становится самими ошибками.

И ещё – выезд, где меня пытались вытащить из машины. Это не было случайностью. Это было послание. Мне, отделу и, скорее всего, Адаму. Послание, что можно дотянуться до его контроля через слабое звено, то есть меня.

Я стала формулировать гипотезу вслух, тихо, чтобы услышать, как она звучит.

Организатор не просто хочет унизить полицию. Он хочет трогать конкретного человека. Он знает его слабые места. Он знает, где болевая точка. Он не обязательно рядом сейчас, но он связан с прошлым. Или с тем, кто связан.

Я сразу остановила себя. Гипотеза – не факт. Но направление было ясным: искать не только утечку информации, а мотив того, кому выгодно выдернуть Адама из равновесия. И почему.

В этом месте я снова вспомнила про себя. И ощутила неприятную трезвость.

Я удобная мишень.

Через меня можно ударить по отделу сразу несколькими способами.

Конфиденциальность. Если вынуть мои записи или заставить меня раскрыть имена, доверие рухнет, люди перестанут говорить, а значит, срывы станут скрытыми и опасными. Для преступника это подарок: нервный отдел легче вести, легче провоцировать.

Слухи. Если отдел поверит, что психолог спит с начальником, это станет компроматом не в романтическом смысле, а в управленческом. Одни будут считать, что я под защитой. Другие, что я продалась. Третьи будут использовать это как оправдание собственной злости. В любом случае доверие к моей роли пострадает.

Компромат. Даже без секса. Достаточно одной записки, одного фото в коридоре, одного случайного намёка. Здесь людям не нужны доказательства, им нужен сюжет.

Я поставила точку в своих мыслях и сделала вывод, который меня не радовал. Если противник играет с Адамом, я стала фигурой на доске. И он это понимает. Адам это тоже понимает. Поэтому он стал опаснее. Поэтому его холод стал другим: защитным и агрессивным одновременно.

Мне нужно было подтвердить ещё одну вещь: прошлое Адама действительно связано с теми словами, которые я увидела в старом рапорте. Но подтвердить так, чтобы не выдать себя.

Я знала, к кому идти. Громов. Он не болтун. Он осторожный. И он уже предупреждал: «Хвосты, не трогай». Значит, он знает. Не всё, но достаточно.

На следующий день я поймала Громова в коридоре у окна, когда он курткой закрывал форму от дождевых капель. Снаружи было мокро, внутри было плотнее обычного: внутренние уже крутились рядом, и это ощущалось по тому, как люди держали плечи.

– Громов, можно два вопроса? – спросила я спокойно.

Он посмотрел на меня чуть устало, но кивнул.

– Два.

Я начала не с фамилий. С нейтрального.

– Как вы обычно определяете, что противник ищет добычу, а способ унизить? – спросила я. – По каким признакам?

Громов прищурился.

– По тому, что он оставляет, – ответил он. – Не берёт, а оставляет. И по тому, что он делает это так, чтобы ты понял: тебя видят.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍