– То есть это личная игра? – уточнила я.
– Иногда да. Иногда просто стиль, – сказал он. – Но когда он начинает задевать конкретные привычки отдела, тогда это уже не просто стиль.
Я кивнула, как будто мы обсуждаем технику, а не людей.
– Второй вопрос, – сказала я. – Если противник хочет выбить отдел, он будет бить в кого? В слабых или в того, кто держит систему?
Громов усмехнулся, но без веселья.
– В того, кто держит. Потому что если держащий падает, остальные сами разойдутся.
– И если держащий… – я остановилась на долю секунды, подбирая слово, – имеет прошлое, которое можно использовать, это становится точкой давления?
Громов посмотрел на меня пристально. Здесь он понял, что вопрос уже не про технику.
– Психолог, – сказал он тихо. – Ты сейчас в зону «нельзя» заходишь.
– Я не спрашиваю подробности, – ответила я ровно. – Я пытаюсь понять, почему противник так точно попадает.
Громов помолчал. Потом сказал фразу, которую можно было считать подтверждением, не произнося имён.
– Прошлое у него есть, – сказал он. – И оно не легенда. И да, если кто-то из того прошлого жив, он может играть грязно. Потому что старые долги самые злые.
– То есть это может быть личное? – уточнила я.
– Может, – ответил Громов. – Но не повторяй этого никому. Даже себе. Потому что если внутренние услышат, они не будут ловить преступника. Они будут ловить тех, кого можно сделать виноватым.
Я почувствовала, как в груди стало холодно. Не от страха. От ясности.
– Поняла, – сказала я. – Спасибо.
Громов посмотрел на меня ещё секунду и добавил, почти без интонации:
– И ещё. Если ты думаешь, что тебя используют как рычаг, то ты права. Так что держи свою дверь закрытой. И голову тоже.
Он ушёл, а я осталась в коридоре, ощущая, как подтверждение стало тяжёлым грузом. Значит, мои выводы не фантазия. Значит, противник действительно может играть с прошлым Адама.
Я не успела дойти до кабинета, как секретарь перехватила меня у поворота.
– Виктория Сергеевна, начальник просит вас зайти. Сейчас.
Я вошла к Адаму через минуту. Он стоял у окна, как обычно, когда злится или думает. Я закрыла дверь и остановилась. Он не предложил сесть. Повернулся и посмотрел на меня так, как смотрят на человека, которого уже мысленно обвинили, но ещё не выбрали формулировку.
– Ты копаешь? – спросил он прямо.
Не «вы». Не «Виктория Сергеевна». «Ты».
В кабинете стало тихо. И в этой тишине было ясно: он видел что-то. Мою траекторию с Майей. Мой разговор с Громовым. Мой взгляд на папку. Или просто моё изменение. Он умеет читать изменения.
Я могла бы ответить мягко: «Я просто работаю, анализирую». Но мягкость сейчас была бы слабостью. И слабость он бы раздавил, потому что он в режиме угрозы.
Я впервые ответила не мягко.
– Я защищаю отдел, – сказала я твёрдо. – И вашу работу тоже. Потому что если противник играет лично против вас, вы это можете не видеть изнутри.
Его глаза стали уже.
– Не произноси этого, – сказал он холодно. – Не говори про «лично».
– Я не произношу фамилии, – ответила я. – Я не произношу деталей. Я говорю о риске. Риск есть. Его видно по почерку, по провалам, по сообщениям. И по вашей реакции на старые темы.
Он сделал шаг ближе. Я удержалась на месте.
– Ты ходишь в архивы, – произнёс он. – Ты разговариваешь с людьми. Ты собираешь компромат.
– Я собираю тенденции, – сказала я. – Я не собираю компромат. И я не лезу в ваше прошлое из любопытства. Мне всё равно, кем вы были. Мне важно, что вас пытаются вывести из равновесия сейчас.
Адам молчал несколько секунд. Я ждала привычного давления: «Не раздувай, ты не понимаешь, закрой рот». Я даже подготовилась к этому внутри, чтобы не дрогнуть.
Но он не сделал этого.
Он просто смотрел.
И в его взгляде не было привычного желания сломать. Было другое: он слушал, будто взвешивал мои слова не как угрозу себе, а как информацию.