Атмосфера в отделе стала нервной и ещё злее. Потому что злиться на преступника безопасно. Злиться на внутренних нельзя. А злость всё равно должна куда-то идти.
Внутренние начали опросы сразу. Не говорили, а требовали объяснений. Людей вызывали по одному. Кто-то выходил бледный, кто-то злой, кто-то молчаливый, с зажатой челюстью. В коридорах шёпотом повторяли: «Будут трясти всех».
И в какой-то момент пришли ко мне.
Секретарь постучала в дверь и, не заходя, сказала:
– Виктория Сергеевна, вас просят пройти в кабинет для бесед. Внутренняя безопасность.
Я закрыла сейф, проверила ключи и пошла. Не быстро. Не медленно. Ровно. У меня внутри было неприятное спокойствие. Я знала, что этот момент наступит. Майя предупреждала.
В кабинете для бесед сидели двое: тот, что постарше, и женщина. На столе лежали бумаги, планшет, диктофон.
– Виктория Сергеевна, – сказал старший, без улыбки. – Внутренняя безопасность. Присаживайтесь.
Я села.
– Мы проводим проверку по факту утечки, – продолжил он. – Нас интересует, с кем вы работали, кто к вам обращался, какие сигналы вы получали. И нам нужны ваши материалы по сотрудникам.
Вот оно. Прямо. Без заходов.
– Мои материалы по сотрудникам конфиденциальны, – сказала я.
Женщина подняла глаза от планшета.
– Конфиденциальность не отменяет служебную необходимость, – сказала она сухо. – Вы работаете в подразделении. Это не частная практика.
– Я понимаю, – ответила я. – Но в моей работе есть профессиональная этика. Если я отдам вам личные детали, люди перестанут говорить. И тогда вы не получите ничего. Ни сейчас, ни потом. Вы хотите найти утечку, а не уничтожить доверие в отделе.
Старший чуть наклонил голову.
– Мы хотим предотвратить новые провалы и новые ранения, – сказал он. – А вы сейчас рассказываете про доверие.
– Доверие и есть профилактика ранений, – сказала я. – Люди в перегрузе ошибаются. Люди в страхе делают глупости. Люди в недоверии не сообщают важное. Я готова дать вам общие выводы по стрессу и рискам. По тенденциям. Без имён.
Женщина листнула что-то на планшете.
– Нам нужны документы, – повторила она. – Ваши записи. Ваши формы. Журналы.
Я почувствовала, как внутри у меня поднимается холод. Это был уже не диалог. Это было давление.
– Я могу предоставить обезличенные отчёты, – сказала я. – То, что я уже давала руководству: бессонница, рост тревоги, агрессия, рискованные привычки, признаки параноидной настороженности на фоне сообщений. Могу указать, что несколько сотрудников получали угрозы с неизвестных номеров. Могу описать стиль угроз. Но имена и детали консультаций я не передам.
Старший медленно положил ладонь на стол, как будто ставил точку.
– Либо вы предоставляете материалы, либо мы будем рассматривать ваш отказ как препятствование проверке, – сказал он. – И тогда вопрос будет не про этику. Вопрос будет про дисциплинарную ответственность. Вы понимаете?
Я понимала. Отлично понимала.
И впервые за всё время работы в отделе я почувствовала не просто напряжение, а реальный риск потерять профессию. Не репутацию в курилке. Не отношение начальника. А возможность вообще работать психологом, если на меня повесит ярлык неблагонадежного специалиста.
Я сделала вдох. И сказала максимально чётко:
– Я не препятствую. Я сотрудничаю в рамках закона и этики. Если вы хотите официально запросить мои материалы, оформляйте запрос письменно, с основанием, перечнем документов и указанием, как будет обеспечена защита данных. И я буду отвечать официально. Устные требования я сейчас выполнять не буду.
Женщина чуть усмехнулась.
– Умная, – сказала она без тепла. – Только умные иногда оказываются соучастниками. Вы ведь понимаете, как это выглядит? Утечка, провалы, раненый, а психолог говорит: «Не отдам».
Старший добавил спокойно:
– Или вы сдаёте, или вы соучастник.
Слово «соучастник» прозвучало как плевок. И как крючок. Потому что в отделе, где ищут крота, достаточно одного такого слова, чтобы ты стала чужой.