Я почувствовала, как у меня напряглись пальцы, но голос остался ровным.
– Вы сейчас давите, – сказала я. – Давление даст вам быстрый эффект, но разрушит систему. Если вы хотите результат, давайте работать профессионально. Я дам вам общие выводы и рекомендации по снижению риска. А дальше вы ищете факты оперативным путём. Не через вскрытие кабинета психолога.
Старший посмотрел на меня несколько секунд. Потом сказал:
– Хорошо. Тогда сейчас по фактам. Кто из сотрудников говорил вам про утечку?
– Несколько, – ответила я.
– Кто? – спросила женщина.
– Я не назову, – сказала я. – Но могу сказать, что это не один человек и не два. Это фон. Это ощущение в отделе. И это усиливается после провалов.
Старший резко встал.
– Достаточно, – сказал он. – Мы запросим ваши материалы официально. И имейте в виду: если выяснится, что вы скрывали важное, вы будете отвечать.
– Я отвечаю за свою профессию, – сказала я. – И за безопасность отдела. Именно поэтому я делаю то, что делаю.
В этот момент дверь кабинета открылась.
Вошёл Адам.
Он не извинился, не спросил «можно». Он просто вошёл, как входить имеет право только тот, кто считает это пространство своим. Лицо каменное, взгляд холодный.
– Что происходит? – спросил он.
Старший внутренний повернулся к нему.
– Мы проводим опрос и запрос материалов, – сказал он. – Психолог отказывается предоставлять документы по сотрудникам.
Адам посмотрел на меня. Я выдержала взгляд. Не просила помощи. Просто стояла в своей линии. Потом он повернулся обратно к внутренним.
– Она не отказывается, – сказал он. – Она предлагает обезличенные данные. И это правильно.
Женщина из внутренних подняла бровь.
– Вы понимаете, что здесь может быть утечка через психолога? – спросила она.
Адам даже не моргнул.
– Утечка может быть через кого угодно, – сказал он. – Поэтому вы оформляете запрос как положено. А пока психолог продолжает работу. Потому что у меня люди на грани, и, если вы сейчас уничтожите доверие к её кабинету, у меня будут не только провалы операций. У меня будут срывы внутри отдела.
Старший внутренний прищурился.
– Вы нас учите работать? – спросил он.
– Я защищаю подразделение, – ответил Адам. – Это моя работа.
Это было сделано по-адамски: без нежности, без заботы. Никаких личных нот. Только эффективность. Он встал между мной и внутренними так, как вставал между мной и угрозой на выезде: телом и полномочием.
Старший внутренний молча смотрел на него, потом коротко кивнул.
– Запрос будет, – сказал он. – И вы подпишете ознакомление.
– Подпишу, – ответил Адам. – А сейчас вы выходите. У меня работа.
Внутренние вышли, не хлопая дверью, но в воздухе осталась их бумажная тяжесть: «Мы вернёмся».
Адам посмотрел на меня.
– В кабинет, – сказал он коротко.
Мы вышли. В коридоре люди делали вид, что не смотрят, но смотрели все. Потому что сцена противостояния внутренних и психолога мгновенно становится легендой. Я шла ровно, не давая лицу дрогнуть.
У моего кабинета Адам остановился.
– Слушай, – сказал он тихо, чтобы не слышали лишние. – Ты правильно держала линию. Но теперь они будут давить сильнее.
– Я знаю, – ответила я.
Он посмотрел на дверь моего кабинета так, будто видел её насквозь. Потом сказал то, от чего у меня внутри стало холодно:
– Это не закончится быстро.
Я кивнула.
Вечером отдел был выжатый. Люди злые. Внутренние ходили по кабинетам, как тень, и с каждым тень становилась гуще. Я закрыла сейф, проверила журнал, выключила свет и осталась на минуту в темноте кабинета, чтобы просто выдохнуть.
Когда я уже собиралась уходить, в дверь постучали. Неофициально. Один короткий стук, как сигнал: «Это я».
Я открыла.
На пороге стоял Адам. Без папок. Без телефона в руке. Лицо усталое, но холодное. И этот холод сейчас был не угрозой. Он был способом держаться.
– Пойдём, – сказал он.