Выбрать главу

– Понимаю, – ответила я. – Но вы действуйте жёстко против врага. Не против меня.

Он задержал взгляд, и я увидела ту самую секунду, которую редко видела: он слушает, а не давит.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Протокол принят. И ещё одно. Если тебе станет опасно, ты не играешь в героиню. Ты говоришь сразу.

– Сразу, – кивнула я.

Мы стояли в его кабинете, в официальном пространстве, и всё равно в этой договорённости было что-то интимное. Не секс и не любовь. Признание, что мы в одной связке. И что теперь любое движение одного влияет на другого.

Он повернулся к столу, как будто хотел закрыть разговор. Но перед тем, как я вышла, он сделал короткое движение рукой и коснулся моего запястья. На секунду. Не как хозяин. Как человек, который проверяет реальность: ты здесь.

– Держи голову в холоде, – сказал он тихо.

– Я держу, – ответила я.

Он отпустил сразу, будто испугался собственного жеста.

Это был короткий контакт без обещаний. Без слов о любви и чувствах. Просто факт: нас тянет друг к другу. Тянет телами, сердцем, душой, и это уже не отменить приказом или игнором. Можно только управлять. Или проиграть. Это было странным, было необычным, было таким, каким не было в мое жизни ничего и никогда. Все мои прошлые романтические отношения внезапно стали бледной тенью настоящего.

Я вышла в коридор, и отдел снова ударил шумом: внутренние, звонки, раздражение, шепот, злые взгляды. Я вернулась в кабинет и начала работать, как будто мир не треснул. Если психолог перестаёт работать, отдел остаётся без последней тихой опоры.

Ближе к вечеру вызвали Адама в дежурную часть. Я услышала это по резкому движению в коридоре и по тому, как люди вдруг замолчали. Такая тишина бывает, когда приходит информация, которая меняет всё.

Я вышла из кабинета и увидела Майю. Она держала в руках лист бумаги, как будто он был тяжёлым.

– Вика, – сказала она тихо, и это «Вика» было редким. – Пойдём.

Мы подошли к окну у стенда с ориентировками. Майя показала мне лист. Это был рапорт. Свежий. С временными отметками.

В тексте мелькнула фамилия. Прямо. Без намёков. Без упоминания о старых материалах. Савельев.

И рядом короткая строка: «поступил звонок», «представился», «сообщил информацию по делу», «просит связаться с начальником лично».

Я почувствовала, как холод поднимается внутри.

– Это тот самый? – спросила я, хотя уже знала ответ по лицу Майи.

– Похоже, – сказала она. – И камера у проходной сегодня утром зафиксировала мужчину, который стоял и смотрел на вход. Частично, но совпадение есть.

Я стояла, глядя на фамилию, и понимала: прошлое Адама перестало быть тенью. Оно вошло в настоящее официально. Прямо. Через рапорт и камеры. Через систему.

И тогда стало окончательно ясно: продолжение будет не только про нас с Адамом. Продолжение будет про войну за контроль. И в этой войне я уже не просто психолог с кодами и сейфом.

Я рычаг. И либо я научусь быть рычагом, который не ломается, либо меня сломают так, как обещали.

Эпилог

В ту ночь я не пыталась быть правильной.

День закончился так, как заканчиваются дни, после которых хочется либо разбить что-то об стену, либо исчезнуть. Савельев появился в настоящем, внутренние продолжали копать, отдел держался на жёстком каркасе, который скрипел при каждом шаге. Я говорила с людьми, как с людьми, и с системой, как с системой, и каждый разговор оставлял во мне тонкую, незаметную усталость, как царапины под одеждой.

Когда я закрыла кабинет, проверила сейф и выключила свет, мне казалось, что кожа у меня звенит от напряжения. Я шла по коридору и не смотрела по сторонам, чтобы не ловить чужие взгляды. Всё лишнее – лишний риск. Всё лишнее – лишний крючок.

На выходе меня догнал тихий стук шагов. Я уже знала эти шаги.

Адам не просил подождать. Он просто оказался рядом, как будто коридор сам его выдал. Он не смотрел на меня в упор. Он смотрел вперёд, но голос прозвучал низко и коротко:

– Ко мне. Две минуты.

Две минуты у него всегда означали больше. Означали: сейчас будет что-то, что он не может сказать при других.

Мы поднялись обратно, в его кабинет. Он закрыл дверь, провернул замок, и тишина стала другой: не служебной, а плотной, как тёмная ткань.