Выбрать главу

Он слегка прищурился, как будто слово «встроенной» его раздражало.

– В процесс встроена дисциплина, – сказал он. – Всё остальное – разговоры.

Вот оно. Прямое обесценивание. Без театра.

Я почувствовала внутри знакомый укол: желание доказать, что он не прав. Но доказательства – не эмоции. Доказательства – аргументы, спокойствие и выдержка.

– Разговоры, – повторила я. – Это инструмент. Я не пришла сюда жалеть взрослых мужчин. Я пришла снижать риски: ошибки на выезде, срывы, конфликты внутри группы, необдуманные решения под перегрузом. Это прямое влияние на безопасность.

Адам откинулся на спинку кресла. Медленно. Не расслабляясь, а меняя угол атаки.

– Риски снижает дисциплина, – сказал он так, будто отрезал. – И опыт.

– Дисциплина не лечит бессонницу, – сказала я. – И не отменяет травматические реакции после ЧП.

В его взгляде мелькнуло что-то похожее на раздражение. Мелькнуло и исчезло.

– Травматические реакции… – повторил он с лёгкой усмешкой. – У нас работа травматическая. И что?

Я удержала паузу, чтобы не сказать лишнего. В этом кабинете любое лишнее слово могло стать гвоздём, который он вобьёт в мою репутацию.

– И то, – ответила я, – что, если их игнорировать, у вас будут ошибки. У вас будут драки в семье. У вас будут люди, которые не вернутся в строй не потому, что слабые, а потому, что перегружены. Я не прошу, чтобы вы любили психологию. Мне достаточно, чтобы вы позволили мне делать свою работу.

Он смотрел на меня так, будто решал: я наглая или уверенная. И это решение ему не нравилось.

Я заметила, что сегодня он был не в униформе. Тёмные брюки, белая рубашка. Рукава закатаны. Я увидела линию предплечья и край татуировки. Не всю. Намёк: тёмные штрихи, изгиб, будто часть головы змеи или её чешуи. Деталь, которая не имела отношения к моей работе, но почему-то цепляла взгляд.

Он поймал этот взгляд мгновенно. Слишком быстро, чтобы это было случайностью. И так же мгновенно сдвинул руку, повернул предплечье внутрь и положил ладонь на папку, закрывая рисунок. Жест был маленький, почти невидимый. Но смысл был громким: сюда не смотри.

Мне стало ещё интереснее. Не как женщине. Как специалисту.

Люди прячут то, что для них важно или больно. И делают это автоматически.

– Мне нужно понимать, – продолжила я, возвращая разговор в рабочее русло, – как у вас устроен режим нарядов, кто чаще попадает в тяжелые выезды, какие у вас правила после происшествий. Я уже провела несколько коротких бесед. Есть признаки сильной усталости у части сотрудников.

– У всех усталость, – отрезал он. – Это не новость.

– Усталость бывает разной, – сказала я. – Есть усталость от работы. А есть выгорание, когда человек перестаёт чувствовать опасность или начинает искать её сам.

В кабинете стало ещё тише. Не потому что пропали звуки, а потому что он перестал разрешать мне говорить свободно. Его взгляд стал более прямым, тяжёлым.

– Вы у нас давно? – спросил он.

– Второй день.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Второй день, – повторил он, будто пробовал на слух. – И уже диагнозы.

– Я не ставлю диагнозов, – сказала я. – Я фиксирую риски. Это разное.

Он встал. Резко, без лишних движений. Высокий, действительно высокий, намного выше меня. От этого кабинет будто стал меньше. Я не сдвинулась, но внутри у меня автоматически напряглись плечи. Реакция тела на давление. Я отметила это и тут же расслабила шею: нет, я не дам себе сжаться.

Адам подошёл к окну, постоял спиной ко мне. Как будто разговор с человеком – не то, чего он хочет, но то, что приходится терпеть.

– Слушайте внимательно, – сказал он, не оборачиваясь. – Вы здесь по распределению. Вас никто не просил.

Фраза была грубой. И в ней было больше правды, чем хотелось.

– Я понимаю, – ответила я ровно. – Но я здесь официально. И у меня есть обязанности.

Он повернулся. В два шага вернулся к столу и упёрся ладонями в край, наклонившись вперёд. Эта поза делала его ближе, чем позволяли правила. И он это знал.