— Его отец, Мануэль Роба, был не просто убийцей. Он был монстром, Оливия. Тот, кто убивал ради денег и удовольствия. Тот, кто заставлял других страдать, потому что это доставляло ему искреннюю радость. Я был на миссии, когда я и несколько моих сослуживцев попали в его ловушку.
Я опустил голову, но не остановился.
— Он держал нас в плену несколько месяцев. Я не знал, где нахожусь. Не знал, сколько времени прошло. Он… — я стиснул зубы, но продолжил, — он хотел сломать меня. Хотел, чтобы я боялся его так, как боялись все остальные… и он был близок к своей цели, — я сделал глубокий вдох, пытаясь успокоиться, но Оливия уже всё поняла.
— Он… — её голос дрогнул. — Что он с тобой делал?
— Всё, что мог, — глухо ответил я.
Её глаза блеснули болью, слезы покатились по щекам падая на мои колени.
— Но мне удалось сбежать. Я думал, что, выбравшись из этого ада, наконец смогу начать жить. Но он… он не мог оставить меня просто так.
Я сжал кулаки так, что костяшки побелели. Горло пересохло и я сглотнул, продолжив говорить. Слова выходили каркающими звуками.
— Он убил их. Всех. Мою мать. Моего брата с женой. Даже их сына — моего племянника не пожалел. Они не были ему врагами, не были частью его мира. Они просто были моей семьёй. Этого оказалось достаточно, чтобы он вычеркнул их из жизни.
Я услышал, как Оливия сделала резкий вдох. Ее слезы покатились градом. А глаза потемнели на несколько тонов. Они походили на грозовое небо.
— Саймон… — её голос был тихим, полным боли.
— Я нашёл его, — продолжил я. — Я выследил его. Я вошёл в его дом, такой же роскошный, как его жизнь, и забрал у него всё так же, как он забрал у меня. Я убил его, Оливия. Без колебаний. Без жалости, — я посмотрел ей в глаза.
— А теперь его сын пришёл за мной.
Она качнула головой, не в силах сразу осознать всё сказанное.
— Эмиль… он хочет отомстить?
— Да. Потому что теперь у меня есть ты. Потому что он знает, что я больше не один. И если он не сможет убить меня… он убьет тебя, — мое дыхание сбилось, но она не отвела взгляд.
— Я не позволю ему причинить тебе вред, — твёрдо сказала она.
— Это не ты должна меня защищать, Оливия, — голос мой был низким, почти угрожающим. — Это я должен защитить тебя. Всегда.
Я провёл рукой по ее лицу, запоминания очертания лица, впитывая ее тепло, ее глаза, ее силу.
— Я не позволю ему забрать у меня ни тебя ни… нашего ребенка, любимая, — последние слова вырвались из меня сами собой, но на удивление легко, что сейчас произошло то, от чего моя жизнь перевернет, и я чертовски уверен, что принял самое правильное решение в своей жизни. — Даже если для этого придётся снова пролить кровь.
После моих слов о ребенке, она поникла.
— Я видела, что тебе не понравилась новость о беременности. Я почувствовала это…
Я смотрел на девушку, её лицо было напряжено, в глазах застыл страх — страх услышать то, что разрушит её окончательно. Как же мне было больно видеть её такой. Я глубоко вздохнул, собираясь с мыслями. Я должен сказать ей всё. Я должен объяснить.
Мои внутренний зверь были в бешенстве от того, что я разрушаю все, к чему прикасаюсь, я и сам это чувствовал. Чувства, что упускаю ее, она будто песок, просачивающийся сквозь мои пальцы. Если я сейчас совершу глупость, то потеряю ее навсегда.
— Оливия, — мой голос был хриплым, но я не отводил взгляда. — Когда я понял, что ты беременна… Я был в шоке. В полной, всепоглощающей растерянности и в ужасе.
Я видел, как ее пальцы сжались в кулак. Она ждала удара.
— Я никогда… никогда не планировал становиться отцом, — продолжил я. — Не потому, что не хотел… а потому, что боялся.
Её губы дрогнули.
— Чего?
Я провёл рукой по лицу, пытаясь найти нужные слова.
— Моего отца.
Она напряглась.
— Ты многое не знаешь о моем прошлом, — веки тяжело опустились на глаза.
— Так расскажи мне, — она нахмурилась.
— Он был… чудовищем, Оливия. Настоящим. Без капли сожаления, без капли любви, без намека на сострадание. Конченный наркоман, пьяница и психопат. Человек, который наслаждался чужой болью, и мою боль он любил больше всего, — мои пальцы сжались в кулак, крепко стискиваю в них футболку.
Я видел, как ее лицо исказилось от боли.
— Всё, что я помню из детства — это страх. Ночь за ночью. День за днём. Я научился не чувствовать, потому что чувства означали слабость. А слабость он презирал. Знаешь почему я ношу маску черепа? — я горько усмехнулся, оголяя перед ней свои слабости. — Отец пугал меня им. Пропадая на каких-то музыкальных концертах и пропивая все деньги, папаша возвращался в дом с разукрашенным лицом в виде долбанного черепа, а потом… ему было наплевать, кто перед ним — женщина или ребенок. Это сломало меня еще в детстве. Он сломал меня. Я был ребенком, его сыном, а ему было плевать.