Я потянулся к короткому, ровно подрезанному и будто невзначай выбившемуся из общей массы волос локону, и пропустил его сквозь пальцы.
— Раньше они были длиннее, — заметила Оливия после того, как я выпустил её волосы и мягко скользнул по её нежной коже на шее. Жилка на ней запульсировала сильнее, я усмехнулся.
— Тогда раньше я бы мог лучше намотать их на кулак во время секса, — я знал, как она отреагирует и поэтому не стерпел, да и не хотел. Её зрачки расширились, а уголки пухлых губ дрогнули в улыбке.
— У тебя только одно на уме, — игриво подначила она.
— Одна, если быть точнее.
— Что? — не поняла она.
— У меня на уме только ты, — ответил я, и не удержавшись утянул ее в глубокий поцелуй.
⊹──⊱✠⊰──⊹
Я проснулся раньше неё.
Сквозь щель в шторах пробивались мягкие золотые лучи, вырисовывая ее силуэт в полумраке комнаты. Оливия лежала рядом, лицом ко мне, тихо посапывала во сне, а одна её ладонь покоилась на моей груди, будто даже во сне не желала отпускать. Свет касался её кожи, пробегал по мягким изгибам, путался в коротких волосах, заставляя их отливать медовым сиянием.
Она совершенна.
Я хотел запомнить этот момент. Запечатлеть её вот так — мирную, расслабленную, доверчиво прижавшуюся ко мне, как будто ничего плохого в мире больше не существовало.
Но к сожалению существовало.
Где-то там, за пределами этой спальни, меня ждали пули, грязь и смерть. Я уходил на задание, и в глубине души не был уверен, что вернусь. На войне нет гарантий. Никаких. Особенно в этой. Но я должен. Нет, я просто обязан вернуться ради нее и нашего будущего ребенка. Я не могу оставить их одних, как последняя сволочь.
Но она знает. Она знает, что я могу не вернуться.
Я чувствую это в том, как ее пальцы, даже во сне, цепляются за одеяло, в том, как ее плечи чуть напряжены, будто даже во сне тело помнит — утром я исчезну. У нас осталось всего пара часов. Я вижу это по лучам солнца проникающим сквозь шторы. Они отсчитывали последние оставшиеся часы рядом с ней.
Чёрт, как же я хочу остаться.
Я не должен. В этом мире, полном мрака, боли и крови, нет места для слабости. И сейчас я чувствую её каждой клеткой — сжимающей горло, разрывающей грудь, клокочущей внутри живым огнём уничтожающим все на своем пути.
Я скольжу взглядом по её лицу, изучаю каждую черту, словно вижу в последний раз. Словно пытаюсь запечатлеть её в памяти, выгравировать, выжечь на сердце.
Оливия медленно открывает глаза, зеленые, как молодая трава, глубокие, наполненные невысказанными словами и непролитыми слезами. Они встречаются с моими — и я читаю в них всё. Понимание. Страх. Мольбу.
Не уходи.
Я не могу.
Я касаюсь её лица — провожу пальцами по скуле, по линии подбородка, вниз, к шее и груди. Она замирает, а потом чуть поворачивает голову, утыкается губами в мою ладонь.
— Ты вернёшься ко мне, — не вопрос, не требование. Почти молитва. — К нам.
Она берет мою ладонь и кладет на свой еще плоский живот. Я понимаю ее без слов.
Я тяжело вздыхаю, не знаю, что сказать, но и лгать не хочу, а обещать не могу. Наклоняюсь, касаясь губами её лба, вдыхая её запах, впитывая тепло, будто собираю частичку её с собой.
— Я постараюсь, — выдыхаю я, зная, что это всё, что могу ей дать. Мы оба это понимаем.
⊹──⊱✠⊰──⊹
Оливия
Я смотрю на то, как Саймон одевается. Каждое его движение гораздо медленнее, чем обычно. Он будто старается замедлить само время, откладывая свой отъезд.
Я продолжаю молча наблюдать за ним. За каждым его движением — выверенным, привычным, отточенным за долгое время службы. Он натягивает тактическую броню, затягивает ремни, проверяет снаряжение, оружие. Всё механично, без лишних эмоций. Как будто он уже не человек, а лишь оружие, нацеленное на уничтожение. Меня всегда поражала его двуликость — со мной он нежный и ласковый, и местами чересчур спокойный человек, а на поле боя — смертоносная машина для убийств.
Но я-то знаю правду.
Знаю, что под всей этой суровой броней скрывается человек, которого я люблю. Человек, которого я ужасно боюсь потерять. Грудь сжимается от тяжести, сдавливает так сильно, что дышать становится трудно. Я хочу сказать ему что-то важное, что-то, что он унесет с собой туда, во тьму, где каждое движение или неверное решение может стать для него последним. Но слова не находят пути, застревают в горле, смешиваются с паникой и отчаянием.