Саймон уехал. И я не знаю, вернётся ли он ко мне. Слова, сказанные на прощание, стояли в ушах. Густой низкий голос, привычно лишённый эмоций, но я знала, чувствовала, что он уезжал с тем же свинцовым грузом на сердце, что теперь тянул вниз и меня.
Я уставилась в темноту, вглядываясь туда, где когда-нибудь должен появиться свет фар его «Раптора». Тьма казалась бесконечной. Мне оставалось только ждать. Я обещала ждать. А он обещал вернуться. Только вот мир слишком жесток к тем, кто обещает невозможное.
Опускаю чашку на ступеньку и смотрю на наручные часы методично отсчитываю я секунды, минуты, часы. Прошло ровно четыре с половиной часа с его отъезда. Мое одиночество не спасает даже тихое и молчаливое присутствие Джона рядом с домом. Мужчина отрешенно сидел в машине и наверняка тоже думал о своем. Я — его работа, ему платят за мою защиту, и я не возражала. У каждого своя роль в этом мире. Он не пытался заговорить со мной или пойти на контакт, и я была безмерно благодарна ему за это. Мне было не до разговоров о ни о чем. Единственное, чего я хотела — это возвращение моего мужчины ко мне целого и живого. Я молила об этом небеса.
Прошло еще какое-то время с тех пор как я неподвижно сидела на крыльце его дома и ждала. Я сбилась со счета сколько часов прошло. На часы смотреть не хотелось. Мне казалось, будто стрелка часов, движущая время, неминуемо наводила меня к мысли : а что если он не вернется? Что, если это его последнее задание?
Я старалась отбрасывать эти мысли словно мусор в урну на дальние задворки сознания и отвлечься на сон. Зайдя в дом, я легла на диван, где несколько часов назад сливались наши тела в обоюдной страсти и любви. Пульс настойчиво стучал в ушах, когда я представляла себе, что с ним что-то случится.
После нескольких попыток заснуть, я бросила эту затею и вышла на крыльцо дома. Сердце будто тянуло меня сюда, будто бы ближе к нему.
Ночь тянулась бесконечно, глухо нависая над лесом, давя своей тишиной. Часы шли, но я их не слышала. Только сердце отсчитывало время ударами — слишком частыми, слишком громкими, слишком пугающими своей реальностью.
Саймон…
Я ждала его, как тонущий ждёт воздуха. Дом больше не казался безопасным местом, он был пустым без него. И тьма вокруг будто знала это, нашептывая мне самые худшие мысли.
А потом я увидела.
Сквозь деревья, разрывая мрак, вспыхнул свет. Два огненных глаза пронзили лесную дорогу, приближаясь с такой скоростью, будто сам черт гнал эту машину вперёд. Я замерла, сердце на миг остановилось.
Это он. Он жив.
Тепло хлынуло по венам, обжигая изнутри, наполняя дрожью, смешанной с дикой, неконтролируемой надеждой. Машина взревела мотором носясь по лесной дороге на полной скорости, резко тормозя у дома. Дверца открылась, и он вылетел наружу даже не подумав закрыть ее, как буря, как гроза накрывающая все на своем пути будто саваном.
Саймон.
В глазах защипало. Я не думала — просто рванула к нему, босиком, срывая дыхание на резком всхлипе. Плед на плечах отправился в полет на холодную землю из-за моего рывка.
Он был тут, передо мной, настоящий, живой. Я ударилась в его грудь, руки сами собой скользнули по его плечам, обвились вокруг шеи, а ноги — вокруг его талии.
— Ты здесь… — прошептала я, вдыхая запах пороха, металла, его кожи.
Его руки с силой сжались на мне, как будто он боялся, что я исчезну, как только он ослабит хватку.
— Я здесь, Оливия, — его голос был низким, хриплым, полным той усталости, которую не смыть ни кровью, ни победой.
Я закрыла глаза, вжимаясь в него крепче.
Все закончилось для наших врагов. Но для нас все только начиналось.
Я не могла насытиться им. Губы Саймона жадно поглощали мои, дыхание смешивалось в одно, руки вжимали в него сильнее, как будто он боялся, что я растворюсь в ночи, исчезну. Я цеплялась за него так же, пальцы скользили по броне, по его плечам, по щетинистой челюсти, будто проверяя — он здесь, он настоящий.
— Чёрт… — простонал он в мои губы, когда я чуть отстранилась, пытаясь поймать дыхание. — Ты даже не представляешь, как я рад тебя видеть.
Я знала. Потому что чувствовала то же самое.
— Я думала, что ты… — голос дрогнул. Я не смогла закончить.
— Я жив, Оливия, — твердо, с какой-то тихой яростью сказал он, касаясь лбом моего. — Ради тебя и нашего малыша.
Я сжала его лицо в ладонях, вглядываясь в голубые глаза, в эту тьму, что всегда была с ним. Но теперь в них было что-то новое. Решимость. Он взял мою руку, сжал её.
— Дай мне её, — тихо, почти шёпотом.