Но в тот день что-то изменилось.
Я готовила ужин, а они сидели за кухонным столом. Саймон помогал ей с домашним заданием, терпеливо объясняя что-то, указывая на листок перед ней. И вдруг я услышала это.
— Папа, можно я сделаю по-другому?
Папа.
Мое сердце сжалось. В комнате повисла тишина. Я замерла с ножом в руке, боясь даже дышать. Саймон тоже застыл. Он смотрел на неё так, будто не был уверен, правильно ли расслышал. Мы посмотрели друг на друга в неверии. И в одно мгновение я почувствовала, как его мир перевернулся.
— Как ты меня назвала? — его голос был низким, хрипловатым.
Эмили замялась, её щечки вспыхнули румянцем, но она не отвела взгляд.
— Папа, — повторила она, уже увереннее.
Я видела, как он сглотнул, сжав кулаки, будто пытался сдержать эмоции. Но когда он заговорил снова, его голос был мягким, едва слышным.
— Повтори, — попросил он.
Она улыбнулась и, потянувшись к нему, обняла его за шею.
— Папа.
Я видела, как он закрыл глаза, крепко прижимая её к себе. В этот момент я поняла, что в его жизни не было более важного слова.
А когда с тех самых пор, как дочь назвала моего любимого мужчину «папой» прошло несколько месяцев, случилось невероятное…
Эмили росла, а вместе с ней росла и её любовь к Саймону. Он никогда не показывал ей, но я знала: в глубине души он боялся. Боялся, что она передумает, что однажды назовет его просто Саймоном снова. Но этого не случилось. Поэтому в день его рождения я положила перед ним документы.
— Что это? — нахмурился он, открывая папку.
Я улыбнулась.
— Подари себе лучший подарок, любимый, — с теплотой в глазах ответила я.
Когда он увидел, что перед ним бумаги на удочерение, его руки дрогнули.
— Эмили хочет этого, — сказала я, касаясь его пальцев. — Хочет, чтобы ты стал её отцом официально.
Я видела, как сжались его челюсти, как он глубоко вдохнул, прежде чем снова посмотреть на документы. А потом он поднял на меня взгляд.
— Я уже её отец, — сказал он глухо.
— Тогда подпиши их.
Он сделал это без колебаний. В тот вечер он долго сидел у кровати Эмили, наблюдая, как она спит. А когда она открыла глаза и спросила, почему он так смотрит, он просто погладил её по волосам и сказал:
— Я люблю тебя, дочь.
И мне больше никогда не приходилось напоминать ему, что он настоящий отец. Он знал это. Они оба знали.
Я прикрыла глаза, улыбаясь, когда почувствовала, как чьи-то тёплые пальцы осторожно коснулись моих.
— Ты не спишь? — Голос Саймона был хриплым, усталым, но в нём звучало столько нежности, что сердце сжалось.
Я открыла глаза и посмотрела на него устало, но с нежностью в глазах. Он сидел рядом, не сводя с меня взгляда. Чуть небритый, с тенью усталости на лице, но в глазах читалось счастье.
— Нет, — шепнула я. — Просто думаю.
Он чуть улыбнулся, посмотрел на кроватки, затем снова на меня.
— О чём?
Я слабо сжала его руку.
— О тебе. О нас. О том, как ты был рядом всё это время.
Он наклонился и бережно коснулся губами моего лба.
— Я всегда буду рядом, — сказал он тихо. — Теперь у меня четыре девочки, о которых нужно заботиться. Представляю, как Эмили обрадуется, когда увидит своих сестер.
Я усмехнулась. В душе разлилось тепло от его слов. Он прав.
— Думаешь, справишься?
Он взглянул на меня долгим, чуть лукавым, но тёплым взглядом.
— Со всем справлюсь, если ты рядом.
Я только собиралась сказать что-то Саймону, когда раздался громкий стук в дверь. Мы оба переглянулись, но прежде чем хоть кто-то из нас успел ответить, дверь с грохотом распахнулась, и в палату ворвалась… нет, не просто толпа, а целый ураган из людей и гомона голосов.
— Папаша, ты жив?! — громко, но тут же осёкшись, выдал Соуп, замирая на месте, когда Саймон шикнул на него.
Парни моментально сбавили обороты, но на их лицах читалась чистейшая восторженность. Они выглядели нелепо и трогательно одновременно: каждый нёс что-то в руках. Газ держал огромный букет, судя по всему, совершенно не представляя, что с ним делать, Роуч зачем-то держал плюшевого медведя размером с небольшую собаку, а Прайс… Прайс вообще стоял с кипой шариков — половина розовая, половина голубая, будто бы кто-то не определился, кто у нас родился.