— Куда не плюнь, попадешь в неё.
***
Ночь давно опустилась полотном на холодный Лондон. Чернеющие дворы не внушают доверия, так что люди, боящиеся темных переулков, разбредаются по домам, скорее закрываясь от внешнего мира, который в ночное время кажется чужим, агрессивным. Тогда выбираются ночные жители. Те, кому мрачные улицы роднее собственных квартир.
Крупный мужчина выходит из дверей бара, хорошенько подвыпивший, он идет к своему автомобилю, который оставил за углом, чтобы точно никто не попытался вскрыть его и стащить всё ценное.
Донтекю отпивает из банки пива, касаясь пальцами фингала под глазом, и ругается матом в голос, проклиная Причарда.
Слишком много агрессоров вокруг. И Пенрисс один из них. Один из таких, как Харпер. Поэтому Донтекю считает их угрозой для себя. Если в случае с Харпер можно ещё справиться, то черт знает, чего ждать от Причарда, который, судя по медицинским справкам, был заперт в психдиспансере раз пять точно. И это внушает страх.
Мужчина подходит к машине, начав одной рукой рыться в карманах, ища ключи, но с банкой это делать неудобно, поэтому наклоняется, чтобы поставить её на асфальт. И стоит металлическому дну коснуться земли, как по голове Донтекю приходит сильный удар, звоном отпечатавшийся в темноте ночи. Мужчина валится на асфальт, хватаясь рукой за дверцу автомобиля, и поворачивает голову, нетрезвым взглядом уставившись на Дилана, который натягивает капюшон на голову, стуча железной битой по коленке учителя. Тот зло усмехается, пустив смешок, и со злостью смотрит на парня:
— Это всего лишь ты.
ОʼБрайен не слушает. Он готовится нанести удар, но Донтекю не видит в нем угрозы, поэтому выплевывает из себя:
— Что?! Ещё раз трахнуть тебя, сопляк?!
Глаза парня расширяются от разгоревшегося внутри бешенства, и удар битой приходится по голове мужчины, который дергается в сторону, лицом ударяясь об асфальт, и не успевает приподняться на руках, чтобы перехватить оружие, как вновь получает удар. Ещё сильнее.
Он не видит в Дилане угрозу.
Не видит угрозу в том, кого уже однажды сломал.
Правда тогда ему было восемь. И теперь разница ощущается.
Мужчина переворачивается на спину, отползая к кирпичной стене, а Дилан тяжело дышит, наступая на него, и крепче сжимает биту двумя руками, занося её за спину для самого сильного удара.
Донтекю ненормальный. Его сексуальные предпочтения выходят за грани нормы. Психически нестабилен, не здоров, но при этом находится на свободе. И ОʼБрайена это всегда злило, ведь только черт знает, сколько людей пострадали от рук этого педофила.
— Эй! Что ты творишь?! — голоса позади. Дилан оглядывается, видя, как к нему идут мужчины, вышедшие из бара покурить. Парень вновь смотрит на Донтекю, который отвратительно улыбается, притворно крича:
— Помогите мне! — жаль, что никто кроме Дилана не видит, как на самом деле смеется мужчина, изображая, что ему делают больно.
— Ты сдохнешь… — ОʼБрайен моргает, чувствуя, как руки начинают потеть. — Я убью тебя, — начинает отходить от него, чтобы скорее скрыться, но останавливается, вдруг подскочив обратно к учителю, который уже начинает радоваться своей очередной победе.
Дилан уже нанес удары за Дейва. Осталось ещё кое-что не менее важное.
Он встает напротив, действует быстро, и рычит с яростью сквозь зубы:
— От Харпер, — и ногой со всей силы бьет его в лицо, отчего голова Донтекю бьется о стену, а руки опускаются. Сознание выбито окончательно.
Тут же срывается с места, мчась в темноту между переулками, чтобы скрыться от преследователей, даже не успевает перевести дух, выбросить из головы сказанное мужчиной, по вине которого парень лишается «нормального». Он сделал его таким. Этот кусок сучьего дерьма.
Дилан отрывается, убегая в парк, но не думает останавливаться и переходить на шаг. Ему нужно бежать, нужно двигаться, чтобы избавиться от того, что начинает сдавливать его глотку. Эмоции. Чертовы чувства, которые, ещё будучи ребенком, он умело скрыл от матери, чтобы та не лишилась рассудка.
На самом деле, равнодушие — это его вид заботы.
Молчание — это знак того, что он хочет уберечь кого-то слабого от потрясения.
Глава 24.
Мои руки дрожат, поэтому прячу их в карманы кофты, пока медленно шагаю рядом с девушкой, от которой всячески пытаюсь отстать, чтобы создать видимое расстояние. Вдруг нас кто-нибудь заметит? И да, этот сомнительный страх кажется глупым, так как вряд ли за нами следят моя мать или мать Лили. Ветер издевается, царапая холодом мои щеки, отчего они розовеют, но не могу вынуть потные ладони из карманов. Мне стыдно. Мне сложно даже слушать Роуз, которая так открыто разговаривает со мной всю дорогу, а мои мысли заняты лишь вопросом о том, куда мы направляемся? А главное, как мне избавиться от той ситуации, в которую попала? Мне нельзя даже дышать рядом с ней — вот, на чем настояла миссис Роуз, когда покидала полицейский участок.
— Как твои дела? Ты немного поправилась, — слова Лили не задевают меня. Не имею права обижаться на нее. — Твоя мать, небось, рвет и мечет, — девушка открыто хихикает, поправляя локоны волос, которые распустила. И я усмехаюсь. Неужели, она помнит, с каким трепетом моя мать относится к внешнему виду?
— Моя, если бы увидела меня с распущенными волосами, то тут же бы отхлестала ремнем, как ребенка, — говорит с улыбкой, а вот мое лицо мрачнеет:
— Нет, она бы тут же бросилась в полицию, подавать на меня заявление.
Роуз пребывает в молчании недолго. Но тон ее голоса явно меняется, немного удивляя меня:
— Это было давно. Никто не помнит.
— Наивно, — грублю, решая, что это лучший способ навсегда распрощаться со старой подругой.
— В произошедшем не было твоей вины, — Лили смотрит в мою сторону, а я на ряд домов, понимая, что была уже здесь, что странно. Вид улицы знакомый.
Роуз терпит тишину, позволяя ветру подменить ее, после чего вздыхает, сцепив руки в замок за спиной:
— Я не хочу, чтобы за меня решали родители. В моей жизни и так мало того, что я решаю самостоятельно, — шагает с поднятой головой, чтобы разглядывать темное, затянутое тучами небо. — Я просто хочу… — Мнется, и мне приходится краем глаз взглянуть на нее. Лили сглатывает, видимо, не зная, как высказать свои мысли. С этим у нее всегда были проблемы. Ей сложно передать внятно то, о чем она думает.
— Я хочу, чтобы у меня было что-то мое, — останавливается, повернувшись ко мне лицом. Смотрит на асфальт под ногами, и я чувствую себя некомфортно, поэтому моргаю, оглянувшись:
— Прости, но мне нужно…
— Пришли, — Роуз словно понимает, к чему я веду, поэтому вскидывает голову с улыбкой, и кивает в сторону дома, ладонью подталкивая к крыльцу. Хмурю брови, начиная активно упираться ногами в землю, ведь паника возрастает до предела:
— П-погоди, Лили.
— Их нет дома, — девушка с такой же простотой на лице прекращает давить на меня физически и идет вперед, постоянно оглядываясь. — Давай, — у меня создается такое ощущение, будто она все тот же ребенок. Есть люди, которые, несмотря на возраст, остаются такими… Детьми. Лили открывает дверь, оборачивается и ладонью зовет меня:
— Я давно хотела показать тебе свою комнату.
Проглатываю язык, поэтому не могу дать ничего в ответ. Пальцами тяну ткань кофты. Сомнения терзают с удвоенной силой, и мне тяжело собрать мысли в одну кучу, чтобы каким-то способом разобраться в себе. С одной стороны понимаю, что мне запрещено находиться рядом с ней, с другой…
Черт, с другой стороны у меня так давно не было этого. У меня нет друзей. Нет людей, с которыми обычно подростки в кино гуляют ночи напролет в поисках приключений. У меня нет воспоминаний. Когда мне будет под сорок, то что я буду вспоминать о молодости? Ничего. Так как меня и сейчас не существует. Душит надежда. Терпеть ее не могу. Она дарит мне то, на что мне нельзя рассчитывать. У меня никогда не будет друзей, прошлого, о котором можно вспоминать с приятной улыбкой. Мне скоро восемнадцать, и для меня вся жизнь уже позади, ведь слишком многое упущено.