Морозный воздух забивает легкие, и Дейву приходится терпеть мурашки, покрывающие его кожу. Фардж переминается с ноги на ногу, всё равно испытывая некое подобие радости. По крайней мере, ему не придется сидеть одному.
— Ты вел машину в таком состоянии? — спрашивает, на что получает толчок в грудь от друга, который проходит в коридор, расстегивая свою кофту:
— У-у меня… — старается снять верхнюю одежду, но с гневом выдыхает, ведь у него не выходит. — Нормальное у меня состояние.
— Ага, — Фардж закрывает дверь, слыша, как тяжело дышит Дилан, поэтому оглядывается, с хмурым видом желая задать вопрос о его самочувствии, но ОʼБрайен уже поднимается наверх, чтобы найти ванную комнату и умыться.
Внутри него бушует ненависть. Та самая. Сильная и гнетущая, от которой хочется повеситься, свести концы с концами, но кто, черт побери, кто позволит ему убить себя? Его жизнь не принадлежит ему, и скорее ему Дейв пустит пулю в лоб, чем он сделает это самостоятельно. Придет день, и ОʼБрайен будет умолять Фарджа пристрелить его.
Ибо парень уже не знает, как ему терпеть самого себя. Состояние неразборчивости. Дилан ОʼБрайен путается. Он запутался в себе, в своих мыслях и желаниях, в том, что движет им. У него нет цели, нет того, что помогало бы двигаться каждый Божий день. Этого нет. Ничего нет. Нет самого парня.
— Ты виделся с Донтекю? — Дейв следует за другом, догадываясь, в чем причина его состояния, и Дилан замирает на какое-то время, так и не дойдя до ванной комнаты. И это плохой знак. Нельзя его трогать сейчас, и тем более заводить разговор о том, чьей смерти ОʼБрайен желает сильнее всего.
— Забей, Дилан, этот мудак… — Дейв просто хочет помочь ему, поговорить, но сейчас это и является ошибкой. Фардж никогда не был силен в душевных разговорах, а теперь он сам выкопал себе яму. Ведь Дилан оборачивается, с пьяной угрозой прорычав сквозь зубы:
— Забить? — его шепот пугает, взгляд, полный ненависти и злости пронзает голову Фарджа, который невольно делает шаг к своей комнате, поперхнувшись слюной. Каждый раз он допускает эту ошибку. И сейчас он поплатится.
— Забить? — Дилан повторяет тем же тоном, уже наступая на него с угрозой. Сжимает ладони в кулаки, не заботясь о том, что раны на костяшках ещё не затянулись. — Ты советуешь мне забить?! — кричит, и Фардж отступает спиной в комнату, теряя дар речи, а трясущиеся руки поднимает перед собой, желая всё-таки произнести хоть что-то, но понимает, что история вновь повторяется. ОʼБрайен не трезв. Фардж пытается успокоить его. И, как всегда, говорит что-то не то, отчего агрессия Дилана выливается на него.
— Ди… — голос Дейва обрывается, когда парень хватает его за ворот футболки, сжав пальцами плечо, и размахивается второй рукой, кулаком ударив под ребра. Фардж сгибается от боли, громко простонав сжатыми губами, но старается не сжимать веки. И не защищается, когда ОʼБрайен выпрямляет его, нервно усмехаясь:
— Забить, да? Блять, действительно! — наносит ещё один удар, и Фардж хватается двумя руками за его предплечья, чтобы не рухнуть на пол. — Почему бы и нет, Фардж! Ведь всё это дерьмо не имеет значения, так?! — ещё удар, заставивший Дейва жалко мычать. Парень сжимает веки, терпит, когда его друг сильно дергает его за плечо, заставив выпрямиться.
— Это ведь не тебя трахнули в восьмилетнем возрасте… — с яростью наносит удары ему в грудную клетку.
— Д-ил… — Дейв прерывается на хриплый кашель, а глаза его краснеют от скопившейся в них соленой жидкости. Ноги больше не держат. Тело дрожит от боли, и парень хватается за угол стола, еле отпихнув от себя ОʼБрайена, который шатается, но источник его силы — это злость. И её у него надолго хватит.
***
И мы много смеемся. Правда, это странно. Не скажу, что мне охота растягивать губы, поддаваться атмосфере давно забытой легкости и непринужденности. Лили Роуз очень простой человек по натуре. С ней легко. Я успела забыть, каково это — общаться с ней. На какое-то время мне удается потеряться во времени, не думать о том, что мне нельзя находиться здесь и говорить с ней, но чем сильнее темнело за окном, тем больше ощущала на себе это чертово давление.
Но главное, что я вижу, как она ест. Делает Лили это медленно, будто нехотя, но всё-таки пережевывает нарезанные фрукты. Думаю, для неё прием пищи со мной — это шаг к общению, поэтому она не упускает такой шанс задержать меня.
—… Она была помешена на этом, — девушка несет кружку с водой, а я иду рядом с лейкой для цветов. Её мать напоминает про поливку домашних растений, но не уверена, что Лили донесет лейку без приключений. Слишком уж тонкие руки. И я готова обращать на её худобу всё свое внимание по несколько раз на день.
— Так ты не закончила балетную школу? — догадываюсь, и Лили кивает:
— Но взамен пришлось ходить на вокал, не скажу, что я люблю петь, — девушка плечом толкает дверь. — И что я умею вообще, — улыбается, но видит, как я постоянно смотрю на свои наручные часы, поэтому притормаживает, слегка внешне замявшись:
— Знаешь, мне… — начинает, дожидаясь, что я взгляну на неё в ответ, и набирает воздуха в легкие. — Я скучала по этому. Понимаешь, я считала, что настоящий друг — это единичное явление, что он один и навсегда. И по этой причине меня не сильно заботили люди вокруг. Я, вроде как, знала, что у меня уже есть друг. Да и не на кого было полагаться. Видела бы ты ту компанию, с которой я общаюсь, — качает головой. — Мои с ними интересы различны, а одного из них вообще заводит то, что я, как девочка. Во мне не видят взрослой. А я взрослая. Эти постоянные вопросы о моем самочувствии, эти глупые объяснения слов, которые я и без того знаю, но все считают меня глупой, — со всей серьезностью в глазах и на лице смотрит на меня, хмуря брови, и я, наконец, вижу в ней «взрослую» Лили. — Немного устаю от такого отношения, — вздыхает, тихо опустошая легкие. — Почему-то мне кажется, что только мой друг может понять меня, но… Думаю, у тебя свои мысли на этот счет, — отвожу взгляд, уставившись в сторону, а Роуз сглатывает, заморгав от нервов. — Мэй, — называет меня по имени, чтобы точно заставить поднять глаза. — Я всё это время пытаюсь вести себя так, будто всё нормально, и это для того, чтобы наладить отношения, потому что я правда этого хочу, но вот ты… — заикается, вновь набираясь сил. — Такое чувство, будто тебя это не особо волнует, словно ты сейчас здесь не по своей воле и тебе охота сбежать. Я вижу это. Я не слепа. Скажи, как ты считаешь. Хочется ли тебе, ну… — мнется, переминаясь с ноги на ногу. — Попробовать снова?
Щурю веки. Сердце в груди предательски бьется, как сумасшедшее, но внешне остаюсь непоколебимой, так что расправляю плечи, понимая, что мы не можем. Нам не стоит даже пробовать, ведь мы обе знаем, чем это закончится. Несколько раз открываю рот, собираясь начать говорить, но закрываю, снова и снова пытаясь скомпоновать мысли. В итоге прикусываю губу, качая головой, и опускаю взгляд ниже, признаваясь честно:
— Лили, твоя мать, она ведь…
— Меня не интересует моя мать, — она повышает тон голоса. — Я хочу знать, что думаешь ты. Ни она, ни твоя мать, ни полиция, ни адвокаты, ни доктора. Я хочу знать именно твое мнение, так что не увиливай, а просто скажи, — жестче настаивает, и проглатываю внутреннюю борьбу с собой, никак не могу справиться с противостоянием своих желаний и того, что будет правильно, поэтому нервно стучу пальцами по лейке для растений:
— Я думаю, мы с тобой упустили это время, — не могу смотреть ей в глаза. — Уже поздно что-либо менять или стараться восстановить. Мы — не дети, это верно, я просто… Не уверена, что смогу стать для тебя другом. Знаешь, когда человек лишается чего-то, он страдает и постепенно привыкает. Учится жить без того, что было ему дорого. И он справляется с болью, — сглатываю, ведь в горле пересыхает от такого откровения. — А потом… Прекращает нуждаться в том, что когда-то потерял. Вряд ли я смогу вновь открыться, позволить себе впустить кого-то. Это сложно объяснить, думаю, всё, что хочу сказать, находится где-то в разделе психологии. Я не хочу обидеть тебя, ты хороший человек и, уверена, такой же прекрасный друг, но… Я уже не та, Лили. Мне… — сама прикусываю язык, понимая, что говорю только правду. — Мне это не нужно. Я не нуждаюсь в друзьях. Больше не нуждаюсь. Когда-то это было важно, но теперь моё сознание, будто не помнит, какого это, что это действительно нечто необходимое, ведь я столько лет провела одна, — Роуз отводит взгляд, опустив его, и хмурит брови, переваривая мои слова. — Пойми, проблема не в тебе. Она во мне. И это даже не является проблемой. Это нормально. Нормально избавлять себя на протяжении многих лет от того, от чего ты был зависим, потому что этого у тебя больше нет, а мысли об утерянном приносят только больше боли. Я просто хочу, чтобы ты понимала. То, что мы знаем друг друга с самого детства, не делает нас лучшими друзьями. Ты не должна ставить крест на других только потому, что где-то там есть твоя «недо-подруга», которая уже не испытывает в тебе былой нужды.