Переворачиваю фотографию. Красивым почерком написано: «Мия. 5 лет. Оливер. 7 лет. Гуляем в саду. Август 2003 год».
А чуть ниже корявыми буквами приписано: «Твинки».
Хмуро изучаю написанное. Судя по всему, «твинки» относится к Оливеру, так как написано под его именем. Что это значит?
Кладу фотографию на место, вновь возвращаясь к тем, что висят на стене. Снимаю одну, где вижу Оливера и Мию, вытаскиваю из рамки и поворачиваю, читая: «Твинки показывает Мие, как нужно держать карандаши (Март 2003)».
Поднимаю голову, задумчиво, уставившись на стену.
Твинки — это прозвище Оливера? Его так называли родители и сестра? В других обстоятельствах я бы осмелилась сказать, что это забавно. Но не сейчас.
Ведь чувствую, как начинает ныть висок головы. Пальцами сжимаю рамку, испустив вздох. Голова заметно дергается, когда краем глаза различаю фигуру на пороге комнаты.
Его взгляд пожирает. Я не могу противостоять тому ужасу, что он внушает мне одним своим тяжелым дыханием.
Дрожу. Губы приоткрываю, ведь не могу нормально дышать пылью. Молчание. Тишина. Психологическое давление. Оливер будто мыслями вскрывает мой череп. Опускаю напуганный взгляд на фотографию. Сглатываю. Сердце замирает.
Господи. Мне страшно. Мне до безумия страшно. И это не шутки. Это реальный ужас. Он сидит в груди. В животе. В ногах. В спине. Он везде. Во всем моем теле. Нет. Мое тело — это и есть ужас.
Оливер что-то держит в руке. Я вижу. Чувствую его злость.
Моргаю, немного приподняв взгляд.
Одну руку опускаю, медленно, осторожно ладонь поворачиваю в сторону, пальцами потянувшись к двери. Это безумие, но… Но мое тело само действует, ведь мозг старается сделать все, чтобы помочь мне.
— Твинки?.. — Шепчу. Тихо, но в таком молчании сказанное гремит в ушах. Пальцы дрожат, ведь реакции никакой, но не смотрю на Оливера. Его сестра была слепа. Она не могла смотреть в упор.
Цепенею, ведь парень шагает ко мне. Не с угрозой, а спокойно. Продолжаю тянуть руку. И не просто так. Почти на каждой фотографии, где он вместе с Мией, Оливер держит ее за руку. Видимо, он исполнял роль поводыря для сестры.
Молчу, сжав губы до бледноты, когда чувствую, как кожи запястья касается что-то холодное, острое. Нож. Кухонный нож. Моргаю, борясь со слезами, что готовы вырваться наружу. Оливер встает сбоку, скользит ножом выше, к моему плечу, немного проникая под ткань ночной рубашки в полоску. Судорога сводит с ума. Чувствую взгляд парня на себе. Он смотрит. Молчит. Водит острием по коже.
— Скажи им, что я не делал это, — наконец, слышу что-то, кроме ветра за окном. Боюсь пошевелиться, поэтому не реагирую на слова Оливера, который касается пальцами моей вытянутой ладони:
— Это был не я, — до ледяного напряжения знакомые моему сердцу слова. Невольно позволяю глазам увеличиться. Парень крепко сжимает мое запястье, хрипло говоря:
— Это был не я. Я не убивал тебя, — сверлит своим ненормальным взглядом мой висок. — Скажи им об этом, когда вы будете вместе.
Кто «мы»? Мия и его родители? Они все мертвы? Когда и как это случилось? Он их убил? Или это был несчастный случай? Сколько лет Оливер живет здесь один?
Это ненормально. Он путает меня с сестрой. Оливер точно серьезно болен, но это возможность подыграть.
Ощущаю, как острие ножа опускается к моему бедру. Оливер сжимает мое предплечье пальцами, удерживая на месте, когда ножом медленно надавливает мне на кожу. Сжимаю веки, стиснув зубы, чтобы терпеть. Эту боль. Чертову боль. Хорошо чувствую, все до мелочей.
Как острие пронзает слой.
Как рвется глубже, немного дернувшись вверх, чтобы распороть больше кожи.
Как начинает стекать по ноге первая капля крови.
Мычу, невольно перехватив второй рукой ладонь Оливера, пальцами которой он сжимает оружие. Рамка с фотографией падает на пол, разбиваясь. Дрожу, ведь парень останавливает свое действие. Переводит взгляд на осколки. Рвано дышу, со страхом смотря в пол.
Секунда.
И нож резко вонзается глубже, заставляя меня кричать от дикой и невыносимой боли.
— Стой! Хватит! — Не плачу, но слезы застывают в глазах. — Боже, прекрати! — Пытаюсь оттолкнуть парня от себя, но чем сильнее отбиваюсь, тем больнее.
Не думаю. Совершенно. Поэтому не жалею о том, что делаю дальше.
Поднимаю ладонь и даю Оливеру пощечину. Сильную. Шлепок. Эхо бьет по голове, ударяясь о стенки черепа. С ужасом смотрю на парня, который прекращает давить мне на бедро. Тяжело дышу.
Господи… Что я наделала?
Удар. Куда сильнее моего. Оливер размахивается, кулаком оставив след мне на щеке. Меня выворачивает. Не держусь на ногах, теряясь в пространстве, и падаю на пол, громко простонав от боли. Оливер не теряет времени. Он опускается, взяв меня за волосы, и переворачивает лицом к себе, грубо задирая рубашку. Ничего не говорит. Только громко дышит, пока я изо всех сил отпираюсь, в попытке освободиться.
Резкая боль.
Не сразу понимаю, что происходит.
Оливер оставляет порезы на моем животе. Он водит по коже острием ножа. Кровь вырывается наружу. Кричу, но больше от страха, и хватаю парня за руку, прося остановиться. Оливер свободной ладонью размазывает кровь по моему животу и груди, после чего бьет меня по щеке, оставляя красный след и на ней.
Внезапно касается ножом моего виска, вынуждая замереть в страхе. Смотрю на него. Прямо в глаза. И громко дышу, понимая, что еще немного и потеряю сознание. Оливер спокойно, без улыбки смотрит в ответ. И надавливает.
— Пожалуйста… — Шепчу, морщась. Крепко сжимаю запястье той руки, что управляет ножом. Парень медленно ведет острием вниз, скользит, давит, разрезая кожу.
И с моих губ срывается вопль.
***
Обычно в этом здании тихо в дневное время суток. Бетонные коридоры пусты, а по кривым старым лестничным клеткам гуляет только сквозной ветер. Но не последние несколько недель. Зима пришла. Значит, пора готовиться. Мужчины разных возрастов не шляются без дела. У каждого есть поручение. Каждый приносит пользу во имя общего дела. Они одеты в черные свободные куртки, капюшоны не снимают даже в стенах «дома». Только темно-зеленые платки с черными надписями опускают до шеи, чтобы открыть нижнюю половину лица.
Это место — главная база. «Дом». Убежище Босса. И не всем можно заявляться сюда без предварительного звонка. Фарджу нельзя, поэтому он остается в машине, а Дилан натягивает капюшон кофты, темной тканью платка скрывает нижнюю часть лица, а в руке сжимает биту, когда подходит к воротам старой пятиэтажки, что находится в заброшенном гнилом районе Лондона. Обычно туристам не говорят о таких местах. Им показывают Биг-Бэн, ведут поглазеть на Лондон-Ай, но о таких местах не заикаются. А подобного дерьма здесь навалом.
О’Брайен перебрасывается взглядом с вышибалой на воротах, с парнями, что не сводят с него глаз, пока Дилан шагает к дверям одного из пяти подъездов. В центр. Он идет в центр. У двери стоят еще люди, они знают О’Брайена, поэтому что-то говорят друг другу, молча отходя с прохода. Дилан рывком открывает дверь, оказываясь на темной лестничной клетке. Пахнет сыростью и чем-то тухлым. Табаком и алкоголем. По углам разбросаны шприцы и бутылки. Дилан идет наверх. Каждый этаж — отдельная секция. Каждая квартира предназначена для чего-то. Начиная от хранения травы, заканчивая комнатами пыток. О’Брайен шагает спокойно, не реагируя на крики, что эхом носятся сверху вниз. Видимо, кого-то из «чужих» отловили. Теперь допрашивают. Дилану нет до этого дела.
Он поднимается под звуки своих шагов на пятый этаж, подходя к той двери, что сделана из прочного материала. Роется в кармане кофты, взяв телефон, и набирает выученный наизусть номер. После нескольких гудков слышен щелчок. Дверь открывает высокий широкоплечий мужчина. Он с недоверием смотрит на Дилана, пока тот переступает порог, сунув мобильный аппарат обратно. Мужчина перекрывает ему путь, закрыв дверь:
— Мне надо обыскать тебя.
О’Брайен изгибает брови, раздраженно оскалившись:
— Новенький, что ли? — С угрозой щурит веки, заставляя мужика коснуться пальцами оружия за пазухой.
— Оставь его, — грубый, прокуренный голос слышен со стороны темного коридора. Мужчина тут же выпрямляется, встав обратно к двери спиной. Дилан грозно смотрит на него еще секунд пять, после чего идет вперед по коридору к порогу кабинета, откуда льется желтый свет. Останавливается на пороге.