Плачу, громко шмыгая носом, и продолжаю просить Оливера остановиться.
Чувствую, как он поднимает одну руку, касаясь пальцами моей скулы. Ведет выше, немного надавливая на щеку. Не открываю глаз. Парень немного наклоняется, и меня выворачивает изнутри, когда ощущаю касание его влажных губ к моим. Мычу, дергая ногами, и Оливер поднимает голову, грубо взяв меня за подбородок. Дрожу от нервов, которых наверняка лишусь, пока парень молчит, вновь наклоняясь ко мне, чтобы повторно коснуться губ, но на этот раз распахиваю веки, отвернув голову в сторону, наплевав на темноту в глазах. Парень второй рукой находит рану на моем бедре и пальцами надавливает на неё. Сжимаю губы, прикусываю язык. Терплю. Он давит сильнее, следя спокойно за моим искажающимся от боли лицом. Давит. Давит. Давит. Пальцами уже вонзается в мясо. И я кричу, начав брыкаться под ним, за что получаю сильную пощечину, заставляющую меня замереть от шока.
Оливер приседает на мне, продолжая наблюдать за моей реакцией на то, как он водит пальцами вдоль глубокой раны. Начинаю хрипеть, когда чувствую, как он вновь останавливает пальцы на открытой ране. Я не смогу. Я больше не смогу это терпеть…
Надавливает.
Смотрит на меня.
Ждет реакции.
Тишина. Уже какой месяц дом перестал гореть привычными огнями. Знакомый запах маминого пряного печенья больше не ублажает. Комнаты темнее, стены холоднее. Пыль скапливается на полках, комодах, ложится на кровати, которые давно не заправляются. Свет не включают даже поздним вечером, словно он выдавливает тебе глаза. Настолько отвратительный. Неприятный. Выжирающий внутренности. Оливер стоит в коридоре, на пороге комнаты родителей. Молчит. Он всё это время молчит, будто в тот день сорвал себе связки, лишив возможности говорить. Взгляд опущен в пол, но видит, как отец сидит в своем кресле, локтями опирается на колени, согнувшись. В одной руке сжимает рюмку с виски. Он не расстается с ней уже больше трех недель. Похорон не было. Тело Мии унесло. Его не нашли.
Мужчина выпивает. Женщина проходит молча мимо комнаты. Она шагает как-то вяло, истощенно. Оливер поднимает голову, когда мать касается пальцами его волос, приглаживая. С той же любовью, но не смотрит на сына, который взглядом упирается ей в спину, опухшими глазами провожая до ванной комнаты. Женщина заходит внутрь, прикрывая за собой дверь. Слышен гул воды. Оливер продолжает стоять на месте. Переводит взгляд на отца. Он чувствует эту странную неприязнь, которой охвачен дом. И она направленна на него.
Он не виноват. Это вновь была оплошность, которую мог совершить ребенок, но кто хочет воспринимать это? Все видят только проблему, не желая обдумывать происходящее.
«Это был не я», — мальчик хотел бы кричать это в голос, но тот не вырывается из глотки, забитой камнями. Оливер хмурит брови, медленно начав шагать в свою комнату, что находится рядом с ванной. Он не может слушать свое дыхание. В голове только мяуканье котенка и постоянные хриплые крики сестры, которой он не смог помочь. По его вине она…
Мычание.
Мальчик останавливается, повернувшись к двери, что ведет в ванную комнату. Прислушивается, немного теряясь, когда мычание повторяется, но громче. В голове произносит вопросительное «мам», после чего медленно подходит ближе, пальцами сжав ледяную ручку. Хрипло шепчет, потянув на себя дверь. Заглядывает в ванную комнату, опустошенным взглядом смотрит на женщину, которая лежит на полу, сдерживая пальцами кровь, что рвется из вены на распоротом запястье. Громко дышит, глаза её слезятся, а с дрожащих губ срывается лишь мычание.
Оливер моргает, будто пробуждается ото сна. Мальчик шире распахивает дверь, как и глаза, начав кричать:
— Мам! — тянет, но не может броситься к ней, ведь тело парализует ужас. — Мам!
На крик из комнаты выскакивает мужчина. Он качается из стороны в сторону, но бросается вперед, несется в ванную, отпихивая сына локтем. Мальчик падает на пол, но продолжает кричать, видя, как глаза матери закатываются, а что-то белое начинает пениться во рту. Она что-то приняла.
— Мам! Мама! — Оливер рыдает, забиваясь в угол холодного помещения. Отец что-то нервно бормочет сквозь слезы, пытается перевязать рану, но она слишком глубокая. Хватает женщину на руки, еле сохраняет равновесие. В больницу. Её нужно отвезти… Валится на пол, ведь слишком много выпил. Ему не справиться, поэтому взрослый мужчина начинает рыдать, колотя пол руками, пока женщина судорожно трясется, выгибаясь в спине.
— Мам! — Оливер закрывает ладонями уши, продолжает кричать, уже не разбирая ничего перед собой из-за слез. — Мама!
Рву глотку, пока кричу. Губы Оливера дергаются в кривой улыбке, но она сразу же пропадает, когда становится слышна вибрация. Он убирает пальцы от моей раны, начав рыться в карманах джинсов. Я распахиваю рот, губами хватая воздух. Секунды свободы. Они мне необходимы, но морально я всё ещё сдавлена. Парень находит телефон, долго, слишком долго смотрит на экран, после чего отвечает, прижав к уху:
— Что? — сразу грубо. Недолго молчит. — Что за херова проверка? — он будто трезвеет от разговора с собеседником. — Это Главный устроил? С чего вдруг? — свободной рукой гладит меня по больной щеке, разглядывая оставшийся красный след на коже. — Ммм… А кого послали в качестве проверки? Узнай, — зло рычит, вновь недолго слушая. — Блять, я сейчас выйду, но до моего приезда ты должен узнать, что за хер к нам едет, — он надавливает пальцами на мою больную щеку, заставляя меня морщиться. Отклоняет звонок, опустив руку, в которой сжимает телефон. Смотрит на меня. Знаю, что смотрит. Тяжело и громко дышу. Сердце стучит так громко, уверена, даже Оливер может слышать его. И ему это нравится. Парень костяшками гладит меня по виску, по больной скуле, на которой после удара останется синяк:
— Спи, — говорит, поднимаясь. Встает — и тяжесть пропадает с моего тела. Я громко заглатываю кислород с пылью, пытаясь пошевелиться, но не могу. Даже руками сжать куски порванной ткани, чтобы скрыть тело. Не могу сжать колени, всю себя. Лежу, не двигаясь. Радуюсь безумно тому факту, что способна просто дышать. И мыслить. Я всё ещё в себе. И должна сражаться.
Оливер отступает назад, внимательно смотря на меня, будто изучает, после чего отворачивается, сунув телефон в карман джинсов, и покидает подвальное помещение, в котором царит темнота. Сквозь мрак рвется глухой щелчок замка. И шаги. Слышу его шаги. Он уходит. Оливер уходит. А я в себе. Я мыслю. А он уходит. Уходит, Харпер, понимаешь? Он сейчас… Он уйдет. У тебя будет время. У тебя есть время, Мэй, давай!
Кашляю. Хрипло, противно, будто я серьезно больна, и нахожу в себе силы побороть болевой шок, мешающий мне шевелиться. С мычанием переворачиваюсь на живот. Каждое движение совершаю с паузой. Лбом утыкаюсь в холодный пол. Жду, привыкая к ноющей боли во всем теле. Это мой шанс. Я не могу упустить его только потому, что мне тяжело. Сжимаю губы, приподнимаясь на дрожащие руки. Выпрямляю их, плохо различая предметы в темноте, но это и не важно. Самое главное — я вижу окно. У самого потолка. Это мой выход. Единственный.
Сглатываю, слегка вскинув голову, чтобы прищуриться и всмотреться в стекло. За ним тьма. Перестань жалеть себя и действуй! Перестань полагаться на других. Ты и только ты, Харпер. Вытащи себя.
Сквозь стоны и болевые пятна в глазах приседаю на колени, медленно ползя к кирпичной стене. От судороги хочется рухнуть обратно на пол и лежать, как амеба в ожидании помощи, но одна из тех привычек, которую я вырабатывала столько лет, — это способность заставлять себя двигаться, способность побороть лень. Думаю, именно умение управлять собой — самое важное для человека.
Носом упираюсь в стену, вдохнув ее запах полной грудью. Немного торможу, чтобы перевести дух, после чего поднимаю сначала одну ладонь, затем другую, опираясь на поверхность из кирпича. Весь вес своего тела обрушиваю на эту опору, чтобы встать на ноги. Ногтями уже начинаю рыхлить бетон между кирпичной кладкой, чтобы сделать себе углубления. С губ срываются дрожащие вдохи, зубы стучат. Под ногти забивается песок, раздираю пальцы до крови, но продолжаю «царапать» бетон до тех пор, пока не могу пальцами проникнуть в отверстие. Нужно добиться такой глубины, чтобы я могла поставить туда ногу.