Иду по улице, сложив руки на груди. Не застегиваю кофту. Опять кофту О’Брайена. Хорошо, что мое отношение к его вещам не изменилось. Его одежда правда теплая. Как он сам, что стало для меня настоящим открытием. В тот момент, когда он помогал мне слезть с козырька. Его руки. Пальцы. Горячие. Или мне показалось? Если честно, все происходившее в тот день теперь кажется туманом. Практически ничего не помню в деталях. Только свое адское сердцебиение.
Осторожно глотаю холодный воздух, терплю порывы морозного ветра, что ерошат спутанные волосы. Справлюсь. Я справлюсь. Сама.
Иду по территории своего комплекса. Сворачиваю на свою улицу и сразу замечаю знакомый автомобиль. Он уже здесь? Черт, надо поторопиться, чтобы не отнимать его времени. Ускоряю шаг, сильнее противостою ветру, и щурю глаза под его давлением. Вижу О’Брайена. Он сидит на ступеньках крыльца моего дома. Курит. Выглядит хмуро, в принципе, ничего нового. Моргаю, сама заставляя себя хорошенько прокашляться, чтобы голос звучал уверенно и громко.
Парень переводит на меня взгляд, еле заметно прикусив сигарету зубами. Подхожу ближе, и ужасаюсь.
Не могу.
Поднять.
Глаза.
Смотрю на траву, еле вынуждая себя взглядом коснуться шеи Дилана, который, кажется, не меняется в лице.
— Давно здесь? — Обязана говорить первой. Говорить много. Я в порядке.
— Минут двадцать, — он пускает дым, после чего с неприязнью щурится, потушив сигарету о свое запястье, и встает, взяв рюкзак, что лежал в ногах.
— Извини, что долго, — делаю шаг назад и немного в сторону, когда Дилан спускается вниз, встав напротив.
— Где ты была? — Я ожидала этот вопрос и свято верила, что готова к ответу, но, услышав его, поняла. Поняла, что вся ложь остается где-то в глотке, не давая вести себя нормально.
— Решила проветриться, — нахожу ответ, хоть и с опозданием.
— Одна? — Что за неверие в голосе? Не поднимаю глаза на лицо О’Брайена, поэтому мне сложно сказать, как именно он смотрит на меня. Скорее всего, не верит.
— И где ты «проветривалась»? — Допрос. С чего вдруг?
Нервно моргаю, сунув руки в карманы, чтобы скрыть внезапно потеющие ладони. Чувствую, что Дилан смотрит. Причем внимательно, будто желая вывести меня на чистую воду. Мне не нравится ощущать этот взгляд на себе. Невольно сравниваю его с Оливером. Знаю, ужасное сравнение. Но мне просто не хочется, чтобы кто-то смотрел на меня.
— Харпер, — Дилан обращается ко мне спокойно, а в моем горле встает ком. Мне не нравится быть такой эмоциональной. И меня злит, что сейчас причин для слез нет, но глаза предательски горят от соленой жидкости, от которой пытаюсь избавиться, моргая. Но глотать воздух уже сложнее.
— Что произошло в больнице? — О’Брайен. Тебя не должно это заботить. — Кто-то приставал к тебе?
— Господи, нет, — я слышу его тон, поэтому сразу же отрицаю, касаясь лба ладонью. Надеюсь, что его вопросы иссякнут, но нет.
— Я что-то не так сделал или сказал? — Знаю. Он хмур. По голосу слышно.
— Нет же, — мне хочется прикрыть глаза, но я просто отворачиваю голову, борясь с эмоциями, и тяжело вздыхаю через нос, чтобы хоть как-то перевести дух. Меня выматывает общение. Морально.
— Тогда почему ты не смотришь на меня?
Молчу. Моргаю. Не поднимаю глаз.
— Харпер, — требовательно. Не реагирую, боясь, что лишнее телодвижение станет моим концом. Не хочу рыдать перед кем-то.
— Мэй, посмотри на меня, — удар в подых. Дилан не шевелится, но я получаю пощечину. Он просит. Не приказывает, как поступает обычно.
Просит. Посмотреть. На него.
И мне становится еще хуже, ведь не могу. Сдерживать слезы трудно. Но справляюсь. Глубокий вдох. Выдох. Поворачиваю голову, взглянув на парня, но взгляд не устанавливает зрительный контакт. Смотрю куда-то сквозь него. И, думаю, О’Брайен видит это, поэтому немного раздраженно отводит взгляд, ладонью проводя по волосам. Протягивает мне рюкзак. Беру его. Молча. Опускаю глаза.
— Ты уверена, что готова находиться одна? — Необычный вопрос, ответ на который не обдумывала, но головой киваю. Дилан продолжает сверлить меня взглядом. Кивает:
— Окей, — вынимает ключи из кармана и, кажется, хочет что-то добавить, но закрывает рот, зашагав в сторону своего автомобиля.
Почему ты уходишь?
Недолго топчусь на месте. Впитываю звук шагов. Иду к двери, поднимаясь по ступенькам крыльца, и роюсь в рюкзаке дрожащей рукой, находя ключи.
Я не уверена, что готова к одиночеству, которого так желаю.
Слышу шум мотора за спиной.
Не уходи.
Вставляю ключ в замочную скважину. Пара поворотов — и дверь открыта, а мои глаза начинают болеть от слез. Оглядываюсь, но автомобиль уже уезжает, поэтому провожаю его взглядом, не борясь с чувством страха внутри.
Встречает темная прихожая. Нервно и быстро запираю дверь на все замки. От резких движений пальцев давление повышается и голова начинает кружиться, поэтому прижимаюсь лбом к железной поверхности, громко выдыхая. Комод, на который аккуратно кладу ключи, покрыт легким слоем пыли. Мне стоит перевести дух, но времени нет. Бросаю рюкзак на пол, быстро зашагав на кухню, чтобы найти домашний телефон. Светлые предметы кухни не наводят на положительное. Немного мнусь, хмуро уставившись на значок автоответчика. Не горит. Он мигает даже в случае пропущенных вызовов. А здесь ничего. Медлю. Вовсе останавливаюсь возле стола.
Ничего.
Начинаю активно дышать.
Если моя мать не могла дозвониться до меня, то стала бы трезвонить на домашний и оставлять сообщения. Но этого нет. Выходит, она не звонила. Она не поняла, что я пропала. За эти недели. Она…
Опускаю руки, вскинув голову, и выдыхаю в потолок. Что-то в груди съеживается. Обида. Она вызывает тошноту, сводит мышцы рук. Вытираю слезы, уже не контролируя их поток. Всхлипываю. Тяжело стоять на ногах. Неприятное столкновение жара и холода в одном теле. Ладонью накрываю горячее от усталости и изнеможения лицо. Второй рукой опираюсь на край стола, чтобы осторожно сесть, но не на стул. Мне нужен холод. Холодный паркет. На него опускаюсь медленно, ведь не могу полностью проконтролировать свои движения. Жалко хнычу в ладонь. Наконец могу полностью отдаться своим чувствам и не быть осужденной за них.
Рыдаю. Да, открыто. Не боясь. Страшась только самой себя, своей слабости, тому, как сложно будет оправиться, прийти в себя. Мне казалось, я переживу. Казалось, не составит труда вернуться к обыденной жизни, но кошмары сводят меня с ума. И это ощущение. Даже сейчас мне с ужасом кажется, что кто-то смотрит на меня. Из темноты коридора. И мне страшно открывать глаза, страшно всматриваться, ведь какая-то безумная часть меня правда верит, что он там. Оливер. Он наслаждается моим отчаянием. И вот-вот выйдет из темноты, чтобы вырезать мои глаза и закопать меня в земле.
Я… Я не могу.
***
Не уехал далеко. Не смог. Откуда в нем эта злость?
Дилан припарковал автомобиль за углом. Парень немного раздраженно смотрит на руль, начав мять его пальцами, громко выдыхает, немного запрокинув голову, чтобы взглянуть на серое небо. Бред. Что на него нашло? С какого хера привязался к ней со своими вопросами? Он должен понимать, в каком она состоянии, так, в чем дело?
Просто ему не хочется, чтобы Харпер молчала.
Молчание — самое страшное, самое невыносимое, самое сильное оружие против О’Брайена. Он скрывает свои страхи, скрывает свое прошлое от других людей, чтобы не быть в их глазах слабым. Никогда не скажет ни матери, ни Харпер о том, что с ним сделал Донтекю, иначе тут же потеряет свой статус. Станет слабым.
Поэтому будет молчать.
А Мэй Харпер нельзя молчать. Она должна говорить. С ним. Черт, плевать, что собственные мысли сводят его с ума, заставляя нервно усмехаться и тереть лоб. Дерьмо, Дилан. Дейв прав. Пути назад нет. Ты пропал, если даже не можешь находиться рядом с этой… Как там он раньше называл Харпер? Сукой? Стервой? Шлюхой? О’Брайену уже не вспомнить. Сейчас в приоритете его спутанность. Парень не идиот. Он просто отрицает. Но понимает.