Мне нехорошо.
Картинки перед глазами плывут, но без труда узнаю свою ванную комнату.
Тру веки, немного размазывая тушь и подводку, как раз находя повод оставить на время парня, который входит во вкус, не смущаясь, скользя руками по моим бедрам.
— Мне нужно в уборную, — шепчу ему на ухо, чувствуя, как тошнота подступает к глотке. Этого не хватало. Причард с пониманием улыбается, кивая, и отпускает меня, сказав, что будет ждать, и я выдавливаю улыбку в ответ, еле освободив свою ладонь от его хватки. Расталкиваю людей руками, пробираясь к лестнице, чтобы подняться на этаж выше в поисках туалетной комнаты. К счастью, время раннее, и никто, кажется, кроме меня не нуждается в уборной, больше предпочитая ее горшку, так что коридор этажа пуст. Слышу только голоса из закрытых комнат. Ноги удивительным образом подводят меня, заставляя шататься из стороны в сторону и хвататься на стену с красивыми узорчатыми обоями красного цвета. Отвратительное предпочтение к цветовому оформлению.
Тошнота усиливает давление, так что держусь за горячий лоб, ускоряя шаг, и ликую, находя уборную. Не медлю, падая на колени возле унитаза, позволяю желудку избавиться от алкоголя. Плюю и кашляю. Отвратительно, но достойная плата за неумение пить. Одной рукой опираюсь на пол, другой поддерживаю больную тяжелую голову, чтобы та, не дай Бог, не стукнулась о бортик унитаза. Головокружение… Ощущение такое, будто из меня горечь выжимает все соки. Чувствую себя вывернутой тряпкой.
Почему меня так изводит с нескольких стаканчиков? Проблема в водке? Или туда подсыпают легкий наркотик? Не могу быть уверенной, но как-то девушки из класса заикались о том, что подобная «добавка» неплохо расслабляет мозг, так что после долгой и тяжелой учебной недели это самое оно. И когда же наступит это самое «успокоение»? Единственное, что я чувствую, это чертову изжогу. Тру пальцами мокрые веки, тихо хныча от усиливающейся горячей и сверлящей боли в животе. Дергаю ткань, давя ладонью на место, где под кожей находится желудок, и мычу, когда перед глазами расплывчато является обстановка коридора моего дома. Приоткрытая дверь ванной. Я четко слышу женский плач и крик младенца, который тонет в темноте, звуча эхом в ушах.
Стучу себе по голове, отгоняя дурные воспоминания, но слезы все равно текут по щекам. Судорожно глотаю воздух, всасывая его в легкие. Мне не нравится проявлять слабость внешне. Если морально у тебя что-то болит, то пускай твоя рана и остается скрытой ото всех. Внешняя непоколебимость, внутренняя разбитость. Явная лживая игра на публику, демонстрирующая всем твою вполне обыкновенную жизнь. Долгожданный ребенок в среднестатистической семье, где главенствуют свои моральные ценности. Принципы и правила, писанные женщиной с завышенной самооценкой.
Теперь, когда я понимаю, что не в силах совладать с эмоциями, уверена — в пиво что-то подсыпают. Удивительно, что Причард не подает признаков ухудшения состояния. Может, ему не впервой употреблять подобное, поэтому он вполне спокойно переносит.
Дрожащей ладонью вытираю слюну с губ, морщась, ведь не могу остановить ее выделение. Что-то определенно не так. Кашляю, еле поднимаясь на вялые ноги, ощущая колкую боль в ступнях, словно под их кожей рассыпаны крупицы песка. Хватаюсь за край раковины, желая умыть мокрое от холодного пота лицо, но вновь сажусь на плиточный пол, прижимаясь лбом к ледяной стенке ванной. Остыть. Мне необходимо остыть. Помутнение в мыслях. Перед глазами все продолжает плыть, поэтому, когда скрипит дверь, не могу четко разглядеть человека, шагнувшего внутрь помещения. Щурюсь, приоткрыв губы, чтобы попросить помочь, но не выходит выдавить из себя слова. В следующее мгновение сознание будто отключается. Нет. Я не теряю сознание.
Я теряю связь с собой, продолжая бодрствовать в полусонном состоянии.
И мой рассудок окутывает тьма.
***
Мрачные стены гостиной. Холодный застывший воздух. Камин не согревает ледяные бледные руки матери, которая без остановки рыдает в объятиях мужа. Он лишь с горечью закрывает ладонью глаза, пытаясь казаться сильной опорой для жены, которой необходимо чувствовать себя защищенной. И мужчина готов терпеть, чтобы его объятия казались крепче. Они оба сидят на диване, не разговаривая, не открывая глаз.
А девочка смотрит на них из-за двери коридора. Смотрит на убивающегося горем отца. На изводящую саму себя рыданием мать.
Смотрит и не верит их лживой игре.
Они оба подсознательно желали этого.
Тяжелые веки с трудом разжимаются, позволяя мне размыто лицезреть предметы, отдаленно напоминающие шкаф у стены и зеркало, стоящее прямо напротив кровати. Попытка скользнуть зрачками приносит ноющую головную боль, от которой мускулы лица сводит, так что морщусь, хмуря брови, и еле двигаю рукой, чтобы пальцами протереть опухшие веки. Вялое тело практически не слушается. Кожа запястий странным образом побаливает, но, поднеся ладонь ближе к лицу, все равно ничего не могу рассмотреть. Единственное, на что я способна, — это ощущать. И я ощущаю, что нахожусь черт знает, где. Незнакомый запах одеколона, пота, никотиновый привкус на языке. Я курила? Пытаюсь оторвать голову от подушки, и в это же мгновение хватаюсь холодной ладонью за лоб, вновь уложив лицо обратно. В висках бьется давление. Сознание в хаосе старается отыскать воспоминания о вчерашнем вечере, но все утеряно. Одна огромная дыра в голове. Последнее, что я помню уже отрывками, — это мой танец с Причардом. Вкус водки. Пива. И все. Затем кромешная темнота. Абсолютно ничего. Голова начинает сильнее болеть от усиленного мыслительного процесса, и боль старательно заставляет меня рванно вдыхать, прижимая к лицу ладонь. Хочу подняться на кровати, так что опираюсь руками по обе стороны себя, сжав веки и прикусив губу, чтобы не закричать от резкой и пронзительной боли внизу.
Мое сердце пропускает второй в моей жизни сильнейший удар и так же внезапно замирает, прекращая гонять через себя кровь. Распахиваю веки, благодаря ледяному испугу вернув себе способность видеть все четко, и не осматриваю незнакомую комнату с занавешенными шторами. Мой взгляд медленно опускается на мое тело. На порванную местами ткань топа. На оторванную лямку лифчика, которая скользит с плеча к локтю. На задранную мятую юбку, и покрытую синяками кожу ног. Приоткрываю опухшие губы. Боль от движения руки, которой я тянусь к юбке, только увеличивается, и, как только я касаюсь пальцами внутренней стороны бедра, паника окончательно смешивается с ужасом и заполоняет всю меня, подчиняя себе разум.
Пронзающая, колющая, ни с какой другой не сравнимая боль внизу живота беспощадно изнуряет меня до такой степени, что начинаю трястись, еле подтягивая ноги, сгибая их в коленях. Задыхаюсь, хрипло кашляя, и издаю жалкий стон, начиная быстро бегать взглядом по своему телу. И чем больше я замечаю, тем сильнее начинают литься из красных глаз слезы.
— Нет… — Шепчу, шмыгая носом, и качаю головой, прикладывая ладонь к больному месту. — Нет, — громче произношу, мотая головой, как безумная, и в голос рыдаю, позабыв о внешней гордости и непоколебимости. Растираю кожу запястий, что покрыта синяками, и прижимаю ладони к больным губам, словно кто-то яростно кусал их на протяжении длительного времени. Вытираю их тыльной стороной, плача в голос, вторую руку прижимаю к груди, обняв себя. Сгибаюсь пополам, чувствуя, как морально я разваливаюсь, как подобно песку меня разносит к чертям в разные стороны. Как вовсе прекращаю существовать. Как температура тела падает, но холодный пот продолжает каплями течь по коже. Как отрывистое хриплое дыхание кружит еще туманный разум. Вера в происходящее убивает.
Этого не могло произойти.
Игнорируя физическую боль, начинаю колотить себя по голове сжатыми в кулаки ладонями, рву, выдергиваю вьющиеся волосы от безысходной злости к себе.