Моргаю. Ничего не разобрать. Наверное, это как-то связанно с их делами. Ну… Банда, не банда, я понятия не имею, во что они ввязались. И, надеюсь, не пойму.
Хочу положить карту на место, но замечаю под кучей бумаг оружие. Черное. Остаюсь хмурой, когда откладываю мятую карту в сторону, не обращая внимания, когда она падает на пол. Пальцами осторожно касаюсь пистолета. Ледяное. Рядом валяются патроны. В глотке пересыхает от мысли о том, как часто они пользуются подобным? Часто ли стреляют? Как много людей они успели убить? А убили ли? Помню. Помню тот день на старой станции, когда О’Брайен убил человека. Я не хочу иметь к этому отношение, но для этого нужно порвать какие-либо отношения с ними. Как я могла вляпаться в подобную зависимость от людей, которые явно занимаются чем-то противозаконным?
Мои глаза горят, но не от слез, а от странного напряжения. Скованно сжимаю оружие, попробовав поднять. Тяжелое. Не знала, что оно такое. Напрягаю руку, чтобы поднять его, и рассматриваю, поднося ближе к лицу. Оно выглядит страшно. Обычный пистолет, но… Он пугает меня. Как и догадки о том, как часто им пользовались.
Моргаю, подняв голову, и смотрю на свое отражение в зеркале. На кого я похожа? Мои волосы не уложены, кожа бледна. Мешки под глазами, синяки на подбородке, шишка на лбу и эта рана, которая никак не хочет затягиваться. Взгляд такой потухший, уставший, но не могу спать. Тело ломит.
Опускаю глаза на оружие, крепче сжимая пальцами. Чокнутая. Поднимаю его. Чокнутая, блин. Вновь смотрю на свое отражение, заморгав. Дуло поворачиваю, осторожно касаясь им своего виска. Начинает трясти, но не убираю пистолет, хмуря брови. Сглатываю, разглядывая себя в таком положении. Вот оно — оружие. У моего лица. Прижимаю дуло, обжигая кожу холодом.
Смотрю в свои глаза, замечая, что никакого блеска не появляется. Мне все равно.
Иногда меня посещает неприятная мысль.
Все было бы проще, если бы я смогла убить себя.
Так сильно ухожу в себя, что не замечаю, не слышу приближения, поэтому сильно вздрагиваю, когда холодные пальцы вырывают из моей ладони оружие. Оглядываюсь, напугано уставившись на О’Брайена, который… Черт, который вне себя. И это можно понять, просто взглянув ему в глаза. Темные. Злые.
— Какого хера ты делаешь?! — сразу ругань. Он сжимает пистолет в руке, тяжело дыша. И… Не смотрит на меня. Смотрит на разбросанные бумаги на столе, рыча с таким гневом, что меня пробирает дрожь:
— Иди нахуй отсюда, — приказывает, и я понимаю, что меня наполняет такая же злость, но ещё и обида, поэтому морщусь, жестко спрашивая:
— Что я тебе сделала? — не жду ответа, разворачиваясь. Быстро выхожу в коридор, оставляя его одного, и сворачиваю к лестнице. Мне нужно выпить воды. Нужно остыть. Достал. Сжимаю ладони в кулаки, спеша спускаясь вниз. Господи, как же достал, придурок.
Захожу на кухню, двигаясь к фильтру с водой, но торможу у стола, замечая банку пива. Ясно. Пьет опять. Прекрасно! Давайте все будем пить, когда пропадает настроение! Давайте сопьемся к чертовой матери!
Не оцениваю своих мыслей, когда хватаю банку, поднося к губам.
— Что ты делаешь? — уже не так агрессивно, но оглядываюсь после того, как сделаю глоток. Дилан стоит в дверях, смотря на меня. Да неужели?
— Я выпью? — спрашиваю, но не дожидаюсь ответа, ведь чувствую себя по-настоящему раздраженной. Глотаю. Много.
— Ты? — Дилан следит за тем, как я пью, немного морщась. Парень щурит веки уже покрасневших от принятого алкоголя глаз, внимательно наблюдает за тем, как глотаю теплое пиво и опускаю банку, стрельнув в О’Брайена взглядом:
— Нельзя? Не думаю, что мне вредно, — и демонстративно пью, поворачиваясь к нему боком.
— Действительно, — О’Брайен сует ладони в карманы джинсов, но перед этим тянет ткань темной футболки, словно нервничает, но мне плевать. Ему можно вести себя, как кретин, значит, я тоже могу быть неприятно эмоциональной. Самое неприятное, что я не могу вести себя иначе. Рядом с этим придурком мой характер ломается.
Парень молча смотрит на меня, пока опустошаю его банку. Но, если честно, мне просто не хочется, чтобы он больше пил, поэтому выпиваю всё до дна, корчась от неприятного привкуса, и прижимаю ладонь ко рту:
— Не вкусно… — не могу не подметить этого. Слышу смешок со стороны Дилана, поэтому хмурю брови, поставив банку на стол.
— Вряд ли тебе можно пить, — замечает О’Брайен, и от этого я только жестче отвечаю:
— А что? Это не я распускаю руки, когда наберусь нехило, — камень в его огород, и парень понимает это. Уголки его губ опускаются. Смотрит на меня, и я смотрю в ответ, но не могу понять, что значит его выражение лица. Первое, что ощущаю, — это неловкость. Он молчит. Отвожу взгляд, сложив руки на груди, и откашливаюсь, уже тише произнося:
— Пойду. Спать хочу, а общение с тобой только выматывает, — мельком взглянула на него, поняв, что… Он не меняется в лице. Не делает шаг в сторону, поэтому мне приходится обойти его, чтобы выйти в коридор. Ускоряю шаг. Черт. Кто тянет меня за язык? Мне нужно усмирить свои эмоции. Особенно раздражение.
Равнодушие. В нем спасение, Харпер. Так что убери из себя это дерьмо!
Не успеваю дойти до лестницы, когда слышу, как позади дверь кухни с грохотом распахивается. Шаги. Черт. Пальцы, сжимающие мое предплечье. Резкий разворот. Хруст в плече. Грубо.
Не удерживаюсь на ногах, качнувшись, и вскидываю голову, уставившись на парня, который крепко сжимает мои руки, заставив меня машинально отскочить назад, врезавшись спиной в стену. Невольно хватаю его за запястья, не давая подойти ближе. Расстояние. Он должен сохранять расстояние. Пытаюсь вырвать свои руки. Ему нельзя касаться меня. Черт, О’Брайен, приди в себя!
— Дилан? — Не пищу. Говорю лишь с ноткой дрожи в голосе. Держу его за руки так же крепко, как он меня, не даю подойти ближе, не даю ему совершить ошибку. Вот, о чем говорил Дейв. Если Фардж заявляет, что ему нельзя, то для этого должны быть причины. Поэтому…
Парень глубоко дышит через нос, стиснув зубы. Смотрит на меня. Чувствую, как дрожат его пальцы, и позволяю судороге проникнуть в мое тело через его прикосновение. Смотрю в ответ, начиная дышать в такт парню, хотя сердце скачет куда быстрее. Опять холод и жар окутывают, вызывая неприятную боль в ребрах. Внутренние органы выжимают из себя всю кровь, высыхают и съеживаются. Хорошо ощущаю, как мое тело реагирует на возникшую ситуацию, на электричество, что бьет в голову, когда Дилан нервно скользит кончиком языка по нижней губе, начав наклоняться ко мне. Сильнее сдавливаю пальцами его руки, напоминая о боли, что приносят ему прикосновения, но он вряд ли осознает собственные действия.
— Подожди, — прошу, затылком вжимаясь в ледяную стену за спиной. Быстро и коротко дышу, отчего моя грудная клетка приходит в скоростное движение. Ему нужно понять. Обдумать. Ведь на самом деле, он не хочет этого делать. Речь же идет о Дилане. Дилане О’Брайене. Ни о ком-то другом. Я не хочу, чтобы ему стало нехорошо.
Услышав просьбу, О’Брайен останавливается, едва не касаясь кончиком своего носа моего. Его губы расслабленны, а выражение лица нельзя прочесть. Тем более в моем состоянии. Я в напряжении. А Дилан кажется наоборот расслабленным, будто прекратившим какое-то долгое сражение. С собой. Чувствую, как его горячее, но спокойно-глубокое дыхание касается губ, поэтому сжимаю их, набираясь моральных сил, чтобы голос звучал тверже:
— Подумай, — на выдохе, — немного подумай, хорошо? — Что будет, когда он протрезвеет? Он вспомнит. И наверняка станет избегать меня, раздражаться, злиться не только на меня, но и на себя. Я не хочу терять этого человека, как друга.
Глаза начинают болеть от столь долгого контакта с парнем, который молча смотрит в ответ, вдруг повторив попытку медленно опустить голову. Ближе к моему лицу. Заставляя меня давить ему на предплечья. Вновь останавливается, уже тяжелее выдохнув. Опять смотрит в глаза.