Мэй мычит, кажется, что-то прошептав неразборчиво, после чего носом утыкается в подушку, начиная громко дышать. Дилан озирается по сторонам, прикусывая губу, и нервно закатывает рукава кофты, резко опустив на свои руки глаза. Хмурится, недолго стоит без движения, и опускает ткань рукавов до такой степени, чтобы можно было скрыть ладони. Сам приседает на одно колено возле кровати. Одной рукой опирается на паркет. Другую поднимает, задерживая в воздухе. Ждет. Сам себя ждет. Тело реагирует на простые мысли о возможном прикосновении, так что О’Брайен прислушивается к своим ощущениям. Он заставляет свой организм привыкнуть к этому — к мысли о контакте, к такому положению руки, хотя он вовсе не касается Харпер. Просто думает об этом. Просто ждет принятия этого желания сознанием.
Мэй мычит, сжимается, голову наклоняет, полностью скрывая лицо, и, черт, слышно, как она шмыгает носом, издав подобие хриплого стона.
Его пальцы скрыты под тканью кофты. И ими он осторожно касается влажной щеки Харпер, которая начинает вертеть головой, явно мучаясь от кошмара. Среди жалких попыток промычать слышно не менее жалкое «не надо». Просьба, которую Дилан не относит к себе. Кажется, Мэй снится что-то по-настоящему отвратительное, поэтому в краях век начинают блестеть слезы. Девушка сжимает пальцами ткань наволочки, дергает головой и коленками, будто отмахивается от кого-то.
— Эй, — Дилан не узнает свой голос. Дерьмово звучит. Парень касается тканью рукава её щеки, надавливая, чтобы повернуть голову в свою сторону:
— Мэй? — приподнимается с колена, наклоняясь над кроватью, и вторую руку закутывает в одеяло, чтобы коснуться шеи девушки. Будто перчатки для снятия горячей посуды с плиты. Дилан О’Брайен боится обжечься.
Внезапно Харпер прекращает ерзать. Она спокойно наклоняет голову на бок, продолжая посапывать, будто ничего не произошло. Правда, кожа лба всё-таки успела покрыться каплями пота. Дилан продолжает стоять над ней, но руки убирает, избегая возможности вызвать судорогу. Смотрит. Наблюдает. Молчит внешне и внутри себя. Мыслей никаких не пропускает.
Наконец отворачивается. Идет к столу, протягивая руку к настольной лампе, но останавливает себя.
Лучше не выключать свет. Кто знает, что там снится этой Харпер.
Не трогает. Покидает комнату с желанием курить. Много курить. Этим и займется. Всё равно вряд ли уснет.
Сует руку в карман, нащупав оружие вместо пачки сигарет. Нужно пострелять. Нужно побить боксерскую грушу, чтобы прийти в себя. Чтобы быть собой утром. Чтобы Дейв ничего не заподозрил.
Потому что Дилан сделал ошибку.
И теперь все будет гораздо сложнее.
Как именно происходит разрушение крепости?
Медленно, постепенно. Камень за камнем. Сантиметр за сантиметром. А начинается все с простого стука. Тихого. По стенам. Затем слышится эхо какого-то внутреннего голоса, которого ты никогда раньше не слышал. Ты противишься чему-то инородному, сражаешься с ним, защищая свою крепость, но внезапно со временем понимаешь, что сам желаешь сломаться, чтобы впустить чужака. И ты впускаешь, не задумываясь о том, что теперь в твоей каменной стене дыра. Твоя защита пробита. А восстанавливать крепость намного сложнее.
Не задумываешься. Потому что отныне твоя крепость защищает не тебя самого. Ты впустил чужака. И ты оберегаешь именно его. Ты становишься его крепостью внутри себя.
Но рано или поздно враг заметит огромную дыру в стене.
И тогда ты либо защитишься, либо погибнешь вместе с тем, кто теперь существует внутри тебя.
Глава 39.
Когда прикосновения станут для него рутиной
Сложно принять утро таким, каким его видит Дилан. Во-первых, он не спал, поэтому для него стерлась та самая грань между вечером и днем. Во-вторых, довольно трудно отличить утро от ночи, поскольку эти два времени в равных процентах состоят из темноты. О’Брайен не понял бы сколько времени, если бы не начал верещать привычный будильник на телефоне. На какое время он ставил? На восемь? Парень надеялся на долгую, знаете, такую бесконечно тянущуюся ночь, чтобы была возможность все обдумать, найти решение, а в итоге провалялся, тупо пялясь в потолок сарая, в котором наравне с садовыми принадлежностями старушки сожительствуют оружие. Босс доверяет Дилану, поэтому позволяет ему держать у себя немалое количество, хотя по большей части они не заряжены. Патронов нет. В темном сарае есть диван. Старый наверно. О’Брайен пролежал на нем, взглядом стреляя в небольшое окно. На столе повторно звенит будильник телефона. Значит, прошло еще десять минут. Черт, Дилан не может торчать здесь все время. Будет глупо, если он начнет избегать Харпер. Хоть это он понимает. Он не ребенок. Вести себя неразумно не станет. Правда, все равно раздумывает над тем, как понизить возможность общения с девушкой.
Нелепо. Ты хоть слышишь свои мысли?
Интересно, она уже проснулась? Если так, то стоит показаться, чтобы не начала паниковать. В последнее время Харпер сложно узнать. Нет такой Мэй, которую все привыкли видеть. Можно сказать, что и этот факт довольно сильно напрягает, но Дилан не признается. Он садится на диване, ногами касаясь пола, и трет ладонями бессонное лицо, ненадолго задерживая руки, чтобы погрузиться в темноту, которая и без того пока царит на улице. Мороз рисует узоры на стекле окна, пар изо рта поднимается выше головы, испаряясь. И тишина. Только треск древесины под давлением легкого ветра.
Все, хватит. Вставай уже. И веди себя нормально.
Поднимается, дергая края кофты, чтобы поправить вещь, и подходит к столу, вот только тянет руку не к телефону, а к косяку, что завернул вчера, но так и не выкурил. Сует в рот, чиркает зажигалкой. Втягивает. Расслабляется? Нет, вовсе, нет. Телефон начинает вибрировать, и на этот раз звонит Дейв, а не будильник. О’Брайен спокойно берет мобильный аппарат, отвечая с хмурым видом:
— Ты там со старушкой в домино заигрался?
— И тебе утро доброе, — ворчит, но без злости. — Вообще-то да.
— Прям всю ночь пробыл у нее? — Дилан с недоверием щурится, стряхивая кончик косяка пальцем. — Темнишь.
Дейв вздыхает, догадываясь:
— Кажется, ты опять не спал.
— Кажется, ты был у Роуз, — О’Брайен не ругает его. Просто констатирует факт, подходя к окну, чтобы взглянуть на террасу дома.
— Пф, не веришь мне? Я думал, мы друзья, — смеется, ненадолго замолкая, после чего начинает не менее уверенным голосом. — Так, ты можешь забрать меня?
О’Брайен усмехается, поднося косяк к губам, и с ноткой довольства интересуется:
— Откуда?
— Из больницы Лили, — он вовсе не мнется, когда отвечает, поэтому Дилан с тем же выражением лица закатывает глаза, дымя:
— Ну, ты и придурок.
— Зато твой, детка, — Дейв наверняка широко улыбается. Что ж, у него хорошее настроение. Неплохое начало дня, странно, правда?
— Кстати, чего опять не спал? — Фардж спрашивает, боясь, конечно, что может услышать. Дилан глубоко вздыхает, выпуская дым через ноздри:
— Думаю о «программе», — отчасти, это правда. Парень думает об этом уже больше года. Ему и Дейву скоро ее проходить, кто знает, как они перенесут ее. Справятся ли?
Фардж какое-то время молчит. Но слышится его вздох, затем короткое:
— Я тоже думаю об этом.
О’Брайен пальцами проводит по волосам, понимая, что сейчас настроение может упасть. Не стоило упоминать об этом. Но зима ведь…
Мысленно замолкает, когда видит, как дверь террасы открывается. И не медленно, а спокойно, без напряжения. Выходит Харпер, босиком встает на дощечный пол. В джинсах и серой футболке. С вьющимися, немного неуложенными волосами. Щурит опухшие веки, белки глаз еще красные. Хмуро осматривает задний двор, не укрываясь от ветра, что хлещет по бледным щекам, которые, как и кончик носа, приобретает румяный оттенок практически сразу.
— Знаешь, что меня волнует больше? — Голос Дейва звучит в ухо, но не привлекает всего внимания парня, который продолжает смотреть на Мэй, лишь промычав в ответ. — Что будет с девчонками, когда начнется программа?
Дилан моргает, сильнее сводит брови к переносице, следя за тем, как Харпер немного напрягается, уходя обратно в дом.