Хочу присесть, но от этого только хуже. Не просто тошнота. Всё застревает между ребер и жжется, будто изжога, но не в желудке. Громко мычу, начав покачиваться из стороны в сторону, а руками сжимаю тело под майкой. Голова раскалывается. Думаю, у меня жар. Мне не удается поймать тот момент, когда настольная лампа зажигается. Я так размыто мыслю, что вряд ли вообще могу что-либо оценивать. Болевой шок. Могу понять по очертанию, что это О’Брайен. Он держит в руке тазик, подходя к кровати, и протягивает мне, жестко процеживая:
— Дыши.
И только сейчас понимаю, что не могу дышать из-за этого камня. От боли в глазах темнеет, поэтому сжимаю веки, опуская голову. Чувствую, как кровать рядом немного прогибается. Дилан садится на её край, поддерживая тазик на моих коленях.
— Мне плохо, — выдавливаю из себя, дернувшись так, будто мне вот-вот стошнит, а на глазах выступают слезы.
— Ты выдула практически всю бутылку водки. Чего ожидала? — парень смотрит на меня спокойно. — Тебе нужно вызвать тошноту, — отрицательно качаю головой, жалея о таком резком действии. Раскалывается.
— Тебе станет легче, — О’Брайен настаивает, но отказываюсь. Боясь вообще пошевелиться. Чувствую, как этот камень изжоги то поднимается, то опускается, поэтому не могу сдержать слез. Нет, не рыдаю, но боль вынуждает глаза слезиться непроизвольно. Мычу, желая лечь обратно, но Дилан предупреждает:
— Только хуже станет, — продолжает держать тазик. — Два пальца в рот сунь.
— М! — мычу, смотря куда-то вниз, и шмыгаю носом, сжимая больной живот. Не успеваю уследить за движением парня. Он резко и грубо давит пальцами мне на живот, прямо на то место между ребрами, поэтому боль разрывается, а жжение распространяется вдоль всей глотки, заставляя меня дергаться от рвотных позывов. Сдерживаюсь, отворачивая голову, чтобы скрыть мокрые глаза, и хочу попросить Дилана не делать так, но не успеваю открыть рот, как парень вновь давит на мой живот, заставив меня распахнуть рот шире.
И меня тошнит. Дрожащими пальцами хватаюсь за тазик, а своей рукой О’Брайен сжимает мои спутанные волосы. Больно стягивает, потянув вверх, чтобы лицом не уткнулась в рвоту, но я молчу, продолжая опустошать желудок. Мычу от боли, не отрываясь и не поднимая головы, когда слышу голос со стороны двери:
— Старушка обычно дает марганцовку выпить, — Дейв. Не могу взглянуть на него, так как меня продолжают одолевать позывы.
И в такой позе я провожу следующие полчаса, если не больше. Чувствую, как изжога начинает проходить, как камень становится мягче, после чего вовсе рассасывается. На смену боли приходит дикая усталость. Меня клонит в сон. Медленно и глубоко дышу, наслаждаясь освобождением от боли, тазик держу уже не так крепко, поэтому Дилан берет его, жестом попросив Дейва вынести. Тот не возникает. Видимо, для них это вполне обычная процедура. Думаю, они таким образом частенько о друг друге заботятся. Чувствую неимоверное наслаждение, ведь больше ничего не сдавливает ребра.
— Легче? — да, О’Брайен был прав. Он привстает, взяв со стола стакан воды, оставленный Дейвом, и протягивает мне. Слабой ладонью сжимаю, боясь выронить, поэтому, когда подношу ко рту, Дилан пальцем надавливает на дно, помогая мне приподнять стакан.
Забирает его. Могу неосторожно вытереть веки и щеки от слез. Меня качает. Или комната качается. Неясно. Надо лечь. Осторожно, боясь вызвать тошноту, опускаюсь обратно на кровать, уложив голову на подушку. Хрипло дышу, еще ощущая остаток боли, но она не такая сильная, поэтому смогу уснуть с ней. Молча смотрю перед собой, следя за Диланом, и понимаю, что должна попросить прощения:
— Извини, — шепчу.
— За что именно? — парень уточняет, вертя стакан пальцами. Сидит на краю кровати, не смотрит на меня.
— За то, что повела себя так.
— Это твое дело, — грубо и холодно, но почему-то больше не верю его морозу в глазах.
— Я просто не могу противостоять этому, — хочу оправдать себя перед ним, и О’Брайен вздыхает, стуча пальцами по стеклу:
— Перед чем? — значит, всё-таки хочет знать?
— Вода, — мне тяжело говорить, но стараюсь шевелить языком и выражаться так, чтобы меня поняли. — Когда я слышу воду, меня охватывает паника. И я бегу. Не могу побороть это.
— Каждый раз? — хмурится.
— Да, — глотаю очередной приступ тошноты, заерзав на боку. — Не знаю, что именно движет мной в такие моменты. Я просто уверена, что должна убежать, как можно дальше. Это тяжело объяснить.
— В следующий раз, — перебивает, громко барабаня пальцами по стакану. — Когда захочется «бежать», говори. И мы подумаем, как поступить.
Мы?
Мы подумаем.
Будто это не только моя проблема, но и его тоже.
Мы.
Глава 43.
Он никогда не смотрит на лицо того, с кем спит. Выражение, эмоции, цвет глаз, губы — все это мало интересует. Просто секс. Во время опьянения всегда охота переспать с кем-то, неважно, кем этот человек будет являться. Переспать — забыть. Главное, чтобы наутро не стало плохо от чрезмерного прикосновения к телу.
Секс. Душ. Смыть все ощущения ночи.
И сейчас он не смотрит, не пытается выяснить. Громкая музыка долбится в уши, темнота коридора какого-то клуба помогает не анализировать, а несколько бутылок алкоголя вообще лишают нормального мышления. Фобия отходит в сторону. Остается одно животное желание.
Девушку прижимает к стене. Больно, возможно, настолько грубо, что она бьется затылком о холодную стену, хихикнув, ведь парень жесткими движениями пытается справиться с её пуговицами на блузке. Он не видит её лица, смотрит только на свои пальцы, стараясь сконцентрироваться. Ему плевать, что она делает, только пускай не касается его. Своими отвратительными, холодными пальцами. Парень дергает её руки, чтобы те опустились, не трогая его шею, плечи. Он выдергивает край блузки из-под юбки, которую нагло задирает, скользя по бедрам. Девушка спиной упирается в стену, когда парень сжимает ткань блузки, дернув выше. Голову не поднимает, хрипло дыша.
Просто трахнуть. Сейчас.
А она ладонями давит на его лицо, чтобы поднять. Он зло отталкивает её руки, вновь принимаясь расстегивать пуговицы. Давление в висках скачет с безумием. Громкую музыку невозможно переносить, но терпит, сжимая губы. Пальцы дрожат, и их движения теперь сопровождаются судорогой. Гребаная блузка. С какого хера кто-то надевает её в клуб?!
Кто носит блузки?
Дилан вдруг замирает, сжав белую ткань по обе стороны от пуговиц-бусинок. Девушка нежно касается его шеи пальцами. Теплыми пальцами. Гладит, нащупывая напряженную вену под кожей. О’Брайен моргает, хмуря брови, и медленно приподнимает голову, напряженно взглянув на неё.
Сглатывает, не сдержав рваный выдох, что слетает с губ.
Вьющиеся волосы собранны в аккуратный пучок. Выглаженная перед выходом блузка теперь мятая, верхние пуговицы с трудом расстегнуты, поэтому видна бледная кожа груди.
Ещё одна попытка глотнуть воды во рту — и Дилан смотрит на лицо.
Харпер. Её расслабленные губы растягиваются в осторожную улыбку, а пальцы сильнее сжимают кожу шеи парня, руки которого покрываются мурашками. Напряженно стискивает зубы, отвечая на зрительный контакт, и с ощущением легкой дрожи в коленях поддается вперед, носом касаясь виска девушки. Пахнет весной. Мэй. Май. Вдыхает аромат кожи громко, не скрывая своего удовольствия. Харпер прикрывает веки, своими губами прислоняется к его щеке, вновь улыбаясь, ведь чувствует, как Дилан грубо дергает ткань блузки в стороны. Несколько пуговиц спокойно отрываются, со звоном осыпаясь на пол. О’Брайен выпрямляется, но голову оставляет опущенной, чтобы соприкасаться своим лбом с её. Смотрит вниз, на блузку, рывком отдергивая последние пуговицы, со слабым мычанием из-за желания. Мэй глотает его вздохи, слегка приподнявшись на носки, поворачивает голову, скача взглядом с губ на глаза. Улыбается, ведь ощущает то напряжение, которое испытывает О’Брайен, пока может вдыхать аромат её кожи, волос, пока способен чувствовать мягкое дыхание, не пропитанное запахом виски или табака. Парень опять сглатывает, осторожно проникая холодными пальцами под ткань блузки, чтобы нащупать горячую кожу талии, и мнет её, притянув ближе Харпер. Девушка выгибается в спине, ладонями касаясь его волос на затылке, а губами — края его губ…