Вырывается. Буквально ощущает, как все тело вздрагивает от тянущего чувства внизу живота. Тяжело дышит, лежа на спине, продавливая диван в сарайчике старушки. Влажной ладонью касается потного лба, заставляет себя сжать и разжать пальцы, что странным образом не прекращают дрожать. С громким выдохом вытирает руками лицо, пытаясь полностью вернуться в реальность, отодвинув сон на задний план сознания.
Сон. Чертов… Сон.
Взгляд начинает метаться по помещению, погруженному в полумрак раннего утра. Дышит. Тяжело и активно. Прижимает ладони ко лбу, хмуро уставившись в потолок:
— Блять.
***
Иногда бывает тяжело принять правду. Особенно, если ты на протяжении жизни обманом заставляешь самого себя отрицать реальность. И вместе с собой ты укутываешь в ложь остальных. Больше и больше людей, вера которых заряжает твое вранье, отчего ты увеличиваешь, усиливаешь её, глотаешь и захлебываешься.
Рано или поздно ложь сама ударит по тебе. Никакое вранье не останется тайной. И чаще всего сами распространители и создатели лжи первыми не выдерживают давления. Перед тем, как обмануть, подумайте о последствиях. Я тогда не думала. И свою ложь впервые я направила именно на себя. Уверишь себя — уверишь остальных. Ложь тогда станет правдой, когда ты сам начнешь ею жить, уже со временем позабыв, где именно была проложена грань. А грань — это важно. Но она теряется. И пропадаешь настоящий ты, настоящие воспоминания путаются с лживыми.
Я солгала. Самая крупная ложь. Самая сильная. Самая первая. Самая едкая, прижившееся, корнями вросшая внутрь моей груди. В первую очередь, это был страх. Это была паника. Я не знала, что мне делать, боялась сойти с ума. Бредила. И мне нужно было спасти себя. Так и родилась эта ложь. Ложь, заставляющая меня молчать. Но сложность была в том, что все остальные знали правду, и жить на двух гранях было тяжело, поэтому я ломалась. И именно мои эмоциональные всплески, моя агрессия заставила всех верить в ложь. Да, я агрессивна. Но моя злость — это самозащита. Эта стена, скрывающая грех. И если кто-то попробует раскрыть мою ложь, мое внутреннее «я» немедленно отреагирует.
Так произошло с Лили Роуз. Она не хотела, я знаю, но меня поразил страх в ту секунду, когда она сказала правду. Мою правду. И сейчас она так же верит в мою ложь, потому что вынуждена.
Стою у зеркала в ванной комнате дома Фарджа. Стою и смотрю на себя. Знаете, обычно я равнодушна к своему виду, но сейчас я по-особенному отвратительна себе. Нет, дело даже не в моем виде, не в этой привычной усталости. Дело в моих глазах. Во взгляде. Я четко вижу это — упадок сил от давления. Мои слуховые и зрительные галлюцинации. С каждым годом они все сильнее, все ярче. Их влияние ощущается.
Пальцами касаюсь щек, скользя к шее. Эти неприятные на вид бордового оттенка опухшие веки. Болезненный вид. Кажется, у меня жар. Прижимаю ладонь ко лбу. Горячо. В горле пожар, голос осип, голова болит, глаза горят, нос заложен. Опускаю руки, выдыхая. Я слишком ослабла за период этого времени. Я уже не та Мэй Харпер. Не та стерва, которой было глубоко на все плевать. Девушка, смотрящая на меня через зеркало, — это смесь эмоций. И главное чувство — усталость, бессилие. Моя ложь не может существовать без моих психологических сил. Мне будет крайне тяжело защищать её. Рухнет ложь — рухнет построенная на ней жизнь.
Касаюсь живота. Ещё подташнивает. Мне необходимо принять лекарства.
Медленно, хромая на одну ногу, выхожу в прохладный коридор. Тишина — вакуум вокруг моей тяжелой головы. Уши плохо слышат. Иду вперед, невольно заглядывая в комнату Мэрри-Джейн. Бледная старушка лежит на спине. Сморщенные, тонкие руки уложены на животе. Дышит. Я меняю направление, решая проверить её давление и пульс, но пол скрипит под ногами, поэтому старушка приоткрывает светлые глаза. Я растираю ладони, стараясь как-то согреть себя, и подхожу ближе, чтобы она могла меня увидеть:
— Как вы?
Мэрри долго смотрит на меня, но после признает, растянув бледные губы в улыбку:
— У тебя больной голос, — шепчет, немного двинув головой, чтобы лучше видеть меня. — Ты болеешь?
— Да, — отвечаю, присев на край кровати.
— Там на кухне… много лекарств, — она делает длинные паузы между словами. Тяжело говорить. Появляется одышка.
— Знаете, — опускаю взгляд, начав пальцами тянуть ткань майки. — Я… Мне кажется…
— Что, милая? — она проявляет интерес, и это меня раскрепощает.
— Мне кажется, — признаюсь, сжав губы, — что мне нужны не просто лекарства. Проблема не в физическом здоровье, а в психологическом.
— Есть то… что тебя волнует? — старушка тихо дышит, еле заставляя себя смотреть на меня.
— Да, — киваю, вздохнув, ведь в больном горле встает ком. — Я… Я сделала одну ужасную вещь, — смотрю на старушку, которая внимательно смотрит в ответ, ожидая продолжения. — Я согрешила, Мэрри.
Она медленно моргает, вполне серьезно отвечая:
— Любой грех может быть… искуплен.
— Не в случае со мной.
— Милая, — старушка выдыхает. — Я за свою жизнь сотворила немало глупостей. И я прошу прощения. Постоянно. Нет такого греха, которого бы тебе не отпустили, — пытается улыбнуться, чтобы настроить меня на лучшее, но в моих глазах все равно застывают слезы. Пытаюсь улыбнуться в ответ. Не хочу забивать её голову своими проблемами. Старушка медленно засыпает, окунается в свой мир, оставляя меня в реальности. Смотрю на неё, осторожно поправляя одеяло, чтобы укрыть шею. Ладонью провожу по ткани простыни, с болью в глазах смотря на Мэрри:
— Я… — с трудом. Оно не хочет вырываться. Не хочет стать явью. Оно так глубоко. Она — фундамент большей части моей жизни. Ложь сама затыкает мне рот, но сейчас я знаю, что не буду услышанной, поэтому шмыгаю носом, понимая, что даже простая попытка сказать это вслух будет означать, что я принимаю правду, отказываясь ото лжи.
Выхожу в коридор, прикрывая дверь. Воздух стоит влажный. Хорошо, что в доме можно ходить хотя бы в кедах, иначе отморозила бы стопы. Очень холодно. Ледяными пальцами растираю голые плечи, пока спускаюсь вниз. Мне кажется, в комнате Мэрри я слышала голоса ребят. Скорее всего, они на заднем дворе. Что можно там делать в такой мороз? Сдерживаю дрожь, проходя мимо зеркала в прихожей. Останавливаюсь, повторно взглянув на себя. Господи, Харпер, что за расклеенный вид? Ты же умело лжешь. Используй себе во благо свои чертовы способности. Встряхиваю неуложенные волосы, трясу расслабленными руками, расправляю плечи, поднимая голову со вздохом. Взгляд не изменить. Усталые веки не прекратят быть опухшими от слез по моему желанию. Даже белки глаз до сих пор красные. Ничего. Давай.
Мне нужна мать. Она сможет поставить меня на ноги, напомнит, какого это — гордо держать осанку и быть эмоционально закрытым.
Эмоции. Чувства. Харпер. Пожалуйста, будь хоть немного собой.
Выдыхаю, сохраняя осанку. Поправляю майку, подтягиваю ткань спальных штанов. Слышу голоса и, да, смех парней, поэтому с интересом беру первую попавшуюся под руку кофту, поспешив к стеклянной двери, выходящей на террасу. Пальцами касаюсь железной ручки, притормозив, ведь вижу сугробы снега. Яркое солнце, голубое небо. Пар. Смотрю на градусник, опешив: минус двадцать два. Ничего себе… Вновь перевожу взгляд из-под тяжелых век на одно из высоких деревьев, что стоит на участке. На толстой ветке висит черная груша, по виду, давно уже эксплуатированная двумя парнями, которые в футболках стоят по обе стороны от нее, напротив друг друга. Активно дышат. Их носы красные, как и щеки, а сжатые ладони в кулаки покрыты каким-то багровым оттенком. У Дилана были ссадины на костяшках, поэтому он разматывает бинты, чтобы проверить состояние рук. Дейв что-то говорит и громко смеется, а О’Брайен закатывает глаза, но усмехается, качнув головой. Фардж начинает в шутку прыгать на месте, кулаки подняв к лицу. Вызывает О’Брайена на бой? Только сейчас замечаю две бутылки пива, воткнутые в снег, и не могу не улыбнуться. Что ж, рада, что у них хорошее настроение. Если честно это такое редкое явление, что мне хочется сделать пометку в календаре. Да, наблюдая за ними, немного расслабляюсь. Не часто вижу Дилана в таком состоянии, уверена, что алкоголь играет не малую роль. Вряд ли эти двое пьют, так как являются заядлыми алкоголиками. Думаю, это их способ «выдохнуть». Открываю дверь, выходя на мороз, а он тут же пробирает меня до костей, поэтому дергаю руками, встряхивая их, и стучу зубами, обняв себя. Шагаю к ступенькам, щурясь, ведь яркий солнечный свет давит на глаза. Ладонью прикрываю лицо, оставаясь стоять на нижней ступеньке, пока Дилан обратно наматывает бинт, а Дейв наклоняется, взяв бутылку. Отпивает, заметив меня, и улыбается, выпрямившись: