— Погнали вместе отсюда, — предлагает вполне серьезно. Стучу зубами, стиснув их во рту, и еле киваю, постоянно сражаясь с растущим комком боли в горле. Что-то неразборчивое мычу в ответ, пытаясь сосредоточиться на прикосновении. Дилан кивает головой, говоря медленно, видимо, чтобы до меня доходило каждое его слово:
— Сначала оденемся, хорошо? — делает шаги обратно, в сторону комнаты для гостей, и тянет меня за собой. Поддаюсь не сразу. Кое-как следую за ним, чувствуя, как осторожно парень перебирает пальцами, опускаясь ниже по кисти, и сжимает мою влажную, ледяную ладонь. Где реакция? Где его дрожь? Где? Подходим обратно к комнате. О’Брайен переступает порог, хлопнув по выключателю оружием, чтобы помещение озарил холодный свет. Иду следом, морщась, ведь в спину вдруг бьет крик, заставляющий резко обернуться назад. Напротив. Моя комната напротив. Хмурюсь, замерев на месте и почувствовав, как Дилан отпускает мою руку, начав ходить по комнате, собирая свои вещи. Продолжаю сверлить взглядом поверхность темной давно запертой двери. Он плачет. Джемми плачет там.
С этой мыслью хочу рвануть туда, помчаться, словно обезумевшая. В никуда, но отрезвляющий голос О’Брайена отдергивает от этого желания. Поворачиваюсь к нему лицом, взглянув в глаза. Он натягивает свою кофту, смотрит в ответ:
— Ты собираешься? — его голос звучит в моих ушах эхом, поэтому мне труднее понять, что он говорит, но читаю по губам, часто заморгав при слабом кивке головой. Сжимаю губы, обняв себя руками, иду к столу, чтобы взять свои джинсы. Мои движения настолько медленные, тело вдруг заметно ослабевает, а тянущая сознание боль превращается в усталость. Всё это лишает меня сил. И я не имею представления, как буду справляться дальше. Самостоятельно.
Уже все звуки слышу приглушенно, будто нахожусь в водном пространстве. Даже плач. Даже свои мысли. Даже Дилана, который ходит позади в поисках своего мобильника. Кое-как надеваю джинсы, справляюсь со шнурками на кедах. Кажется, я вожусь больше часа в состоянии полной отрешенности от реального мира, и оно не отпускает меня, когда оборачиваюсь, видя, что О’Брайен давно стоит, спрятав ладони в карманы кофты. Смотрит на меня. Молчим. Он только наклоняется, подняв с пола куртку, и подходит ближе, протягивая мне. Беру. Не торопит. Медленно натягиваю рукава, застегивая, и проверяю наличие телефона. Того нет. Плевать.
Заканчиваем собираться. Дилан надевает рюкзак, вновь спокойно взяв меня за руку, будто это ничего ему не стоит. Словно он всегда так делал и делает. Идет вперед, потянув за собой. Следую за ним, полностью подчиняясь. Шагаем медленно, не торопясь, хотя всем своим существом хочу скорее выбраться из дома, который покидаем только спустя бесконечную минуту. Ледяной до ужаса ночной мороз. Я цепенею буквально сразу, как оказываюсь по другую сторону порога. Крепче сжимаю ладонь Дилана, пока тот закрывает дверь на ключ, после спускается вниз по ступенькам крыльца. Спешу за ним, спотыкаясь о сугробы снега.
В салон автомобиля влезаю первой. О’Брайен ставит машину прогреваться, а сам остается на темной улице курить. Курит много и долго. Тепло распространяется по салону, но оно не способно остановить мою судорогу, ведь весь холод заключен внутри. Сжимаю ладони, стараясь унять дрожь. Не смотрю на Дилана, когда тот садится сбоку за руль, хлопнув дверцей. Хочу спросить, куда мы поедем, но язык ещё не слушается, поэтому остаюсь молчаливой, пока автомобиль трогается с места, выезжая на темную дорогу между спящими домами.
Смотрю в одну точку на протяжении всего пути. В тишине. Сжимая и разжимая холодные ладони.
Всё верно, иногда мне кажется, что мои кошмары и бредни — они временны, ничто иное, как простой эмоциональный сдвиг, но… Они не прекращаются, а лишь усиливаются. Каждое проявление мощнее предыдущего, имеет огромное воздействие на мой мозг. И меня пугает тот факт, что я не могу остановить это или каким-то образом контролировать. Темнота и холод — они часть меня. Тяжесть увеличивается. Она душит, и когда-нибудь я больше не смогу дышать, поэтому пора позволить ей сдавить мне глотку сейчас, иначе ожидание убьет меня.
Моргаю, приоткрыв рот, и смотрю на освещенную желтыми огнями дорогу перед собой, начав шептать:
— Он был желанным, — говорю первое, что оседает на языке. Краем глаза вижу, что парень стреляет на меня взглядом, хмурясь:
— О чем ты?
От горячей боли мои глаза измываются от жара, но стараюсь не закрывать их полностью, чтобы сохранить возможность остаться в сознании:
— Думаю… — с трудом говорю. — Они хотели его.
В голове яркая картинка вспышкой вызывает раздражение: мать, отец, ребенок в руках, зеркало, фотоаппарат, улыбки. И вновь вспышка, разбивающая воспоминание на части.
— Моя мать не… могла… — мне сложно соображать, поэтому напрягаю разум, продолжая смотреть куда-то вперед. — Она хотела детей, но не могла их…
— Иметь, — Дилан помогает мне, поглядывая в мою сторону с какой-то мрачностью на лице. — Но ты ведь родилась, так, — утверждает, вызывая мою самую жалкую улыбку, граничащую с истерикой. Кажется, я издаю подобие смешка, чем явно сбиваю с толку водителя:
— Да… — не могу остановить этот поток усмешек. — Но она не рожала меня.
— Че? — думаю, парень проглатывает половину букв, от чего слово звучит неправильно, но не думаю об этом, концентрируясь на своих воспоминаниях. И это вызывает больше слез, что покрывают красные белки глаз. Шмыгаю носом, не сдержав внутри очередной смешок, и опускаю взгляд на свои пальцы с обгрызенными ногтями:
— Моя мать не могла иметь детей. Она нашла меня. Точнее… — мнусь, странно улыбаясь с приоткрытым ртом. — Меня подкинули соседям, а мать почему-то подумала, что я чертов подарок, — смеюсь. — Представляешь? Подарок, блин, — меня сильнее трясет, но не прекращаю говорить. — Она растила меня, но отец… никогда не видел во мне род-ного чело-века, понимаешь? Он игнорировал меня, всегда. Что бы я ни делала. Как бы ни старалась угодить ему, — вновь прерываюсь на смех. — Я даже… Я даже, — смеюсь. — Я записалась в секцию футбола. Мой отец часто играл с соседскими мальчишками в футбол, и мне хотелось таким образом стать ближе, — моя улыбка медленно сходит с лица. — Что бы ни делала, он все равно не видел меня, — опять сдерживаю растягивающиеся губы, дернув головой. — Моя мать не скрывала. Она ещё в раннем детстве рассказала, что я не родная дочь. Она хотела, как лучше, но добавила мне боль-ше тяжести, — пытаюсь посмотреть на Дилана, который теперь смотрит на дорогу, явно с трудом переваривая. — Знаешь, почему я так усердно учусь? Почему слушаюсь любой прихоти? Я боялась, что мать разочаруется во мне и отдаст… Куда-нибудь. Я просто… — мой взгляд медленно уплывает в сторону. — Я хотела семью… наверное.
— И твоя мать забеременела? — Дилан сам вступает, а я начинаю активно кивать, давясь слюной, ведь смеюсь:
— Да, — смотрю на него. — Забавно, не правда ли? — парень переводит на меня взгляд, а машина уже не несется по полупустым улицам. От напряжения мои мускулы лица дрожат, а взгляд кажется немного твердым:
— И тогда все началось, — не могу убрать эту нездоровую улыбку. — Они с отцом… Это… Их счастье каждый день… — запинаюсь на каждом слове, громко дыша. — Они сводили меня с ума, они… — начинаю активно жестикулировать, теряясь в дебрях своего сознания.
— Успокойся, — О’Брайен терпеливо просит, явно желая знать продолжение моих слов. — Не торопись, — но я уже начинаю постепенно терять контроль над мыслями и словами, так что заикаюсь, тараторя:
— Я пыталась привлечь внимание. Мать перестала спрашивать, как дела в школе. Оценки прекратили волновать, поэтому я училась лучше. Потом подумала, что, — мой взгляд мечется, — можно сделать иначе. Начала хулиганить, родителей вызывали в школу, но они не приходили. Каждый чертов день, — в носу начинает колоть, а мой голос становится жестче. — Каждый день после школы на столе меня ждала порция овощного салата с рисом и стакан сока, — в голове вспышкой образуется следующее воспоминание: я, тихая кухня, безвкусная еда в тарелке перед лицом, голоса проходящим мимо дверей родителей, смотрю на них, но ничего не говорю, продолжая сидеть за столом, пока не будет пора идти спать.