— Не издевайся, — отступает к двери, касаясь её ручки. — Просто попробуй отдохнуть и… — мнется, немного морща лоб. — Постарайтесь не пить сегодня? И Дейву лучше не пиво суй, а таблетки, — ожидает ответа парня, который сжимает губы, с сомнением отводя взгляд, но под давлением сдается, закивав:
— Окей, — подходит к двери, касаясь пальцами замка. Голову оставляет повернутой к Харпер, которая заставляет себя улыбаться, чтобы настроить Дилана на лучшее. Щелчок. О’Брайен толкает дверь, открывая, и Мэй благодарит, переступая порог, после поворачивается обратно, чувствуя, как Дилан касается пальцами её плеча:
— Позвони, когда доберешься.
— Окей, — она непринужденно отвечает, не скрывая того, что ей нравится забота со стороны парня, хотя он сам никогда и ни за что не признается, что проявляет нечто подобное. Дилан явно не знает, куда себя деть, поэтому откашливается:
— Я пойду к Дей… — запинается. Мэй поддается вперед, оставляя короткий поцелуй на его губах, и что странно, Дилан вовсе не стоит в ступоре. Он ожидал подобного, так что спокойно хмурит брови, сохраняя непринуждение. Словно это нормально. И такое происходит с ними уже давно. Как часть обыденности.
Харпер отворачивается, пряча ладони в карманы куртки, и спускается, быстро зашагав по газону. Она только один раз оглядывается, чтобы одарить улыбкой О’Брайена, а тот правда старается сдержать скованную усмешку. Он сжимает дверную ручку, оглядев девушку с ног до головы, после чего прикрывает за собой до щелчка.
В сарае старушки находиться невыносимо, как, в принципе, во всем доме. Дейв с удовольствием покинет это место. Сложнее всего не терять людей, особенно, если ты знаешь, что времени осталось немного, а именно жить там, где бродят воспоминания. Так считает Дейв, поэтому он активно думает, куда ему уйти, хотя бы на время. Слишком много проблем. Фардж ходит по помещению, держа телефон возле уха. Он бросает взгляд в сторону окна, чтобы следить за дверью. За Диланом, который может вернуться в любую секунду. А почему? Потому что он уже давно занимается тем, о чем не должен знать его друг. Дейв расскажет, признается, но позже.
—…Да, — Фардж видит, как дверь открывается, и О’Брайен медленно шагает по террасе, спускаясь на снег. — Я могу сообщить точный адрес, но сначала… — моргает. — Билеты, — сглатывает. — Свяжемся позже, — выключает телефон, так и не услышав ответа с другого конца.
Он признается своему единственному другу. Но не сейчас.
Полная жизни Лили не вылезает из кровати, хотя уже давно время завтрака. Тревожный звоночек для матери, которая впервые так долго топчется за дверью её комнаты, пытаясь понять, как и о чем говорить, каким образом спросить дочь о её состоянии, чтобы точно понять причину такого упадка настроения. Роуз не подает виду, но женщине не составляет труда распознать ложную улыбку, наполненную каким-то холодом. И её глаза. Они не блестят. Они просто смотрят. Без намека на светлые чувства.
Стук в дверь. Миссис Роуз открывает её, заглядывая в комнату с еле натянутой улыбкой:
— Хэй, доброе утро, — держит в руках стакан с водой и лекарство, прописанное лечащим врачом. — Уже почти десять, — подходит к кровати, на которой ворочается лишенная сна девушка. Лили еле разжимает веки, чтобы взглянуть на мать, которая ставит стакан на тумбочку, а капсулу протягивает дочери:
— Прими, — девушка садится, выдыхая уж больно тяжело. Берет таблетку, сжав в ладони, и молча разглядывает свои пальцы. Женщина нервничает, начав потирать руки о ткань брюк:
— Лили, — она присаживается на край кровати, привлекая внимание дочери. — Всё хорошо?
— Конечно, — Лили отвечает быстро, без запинки. Она опускает ладони, опять вздыхая, и моргает, взглянув на мать, и та пытается оценить состояние Роуз:
— Ты… — предполагает. — С Дейвом поссорилась?
И Лили пускает смешок, взяв стакан и качнув головой:
— Не дождешься, — и мать улыбается:
— Да, это точно, — следит за тем, как морщится лицо дочери во время глотка. — Горло болит?
— Нет, — опять резко. Лили пальцами стучит по стакану:
— Если честно, — она признается, прося искренне. — Я хочу немного побыть одна.
Женщина с горечью принимает желание, кивнув головой и хлопнув ладонями по коленям, после встает:
— Тогда я зайду позже, — обещает оставить дочь. — Принесу тебе салат или йогурт.
— Хорошо, — Лили вертит стакан в руках, опустив взгляд, и миссис Роуз покидает помещение с тяжелым грузом мыслей и предположений. Она возвращается на кухню, решая пока занять себя готовкой, чтобы отвлечься, но не может оставить проблему. Женщина берет упаковку от чая, открывая дверцу, где стоит урна, и мнется, хмурясь. Опускает руку, пальцами сжав мятую грамоту, на которой красиво написано имя её дочери.
***
Никогда бы ни подумала, что смогу так сильно замерзнуть. Кончики пальцев ледяные, красные, язык еле шевелится во рту, а дышать с каждой минутой, проведенной на морозе, тяжелее, словно крупицы льда оседают в легких, забивая их. Я добираюсь до дома за какие-то жалкие полчаса, ногами трудно перебирать, руки уже не согреть даже паром изо рта. Мне страшно касаться пальцами ресниц, они твердеют, покрываясь белым налетом. Вдруг надломятся вовсе? Надо отогреться.
Кое-как спешу к дому, дрожа с такой силой, что каждый шаг производится с тихим хрустом в коленях. Зубы стучат. Подбегаю, поднимаясь на крыльцо, и еле шевелю ладонями, пока пытаюсь справиться с замком. Открываю, быстро переступая порог, и захлопываю за собой, с болью осознав, что дома не теплее, правда сердце в груди начинает стучать активнее, помогая крови скорее распространятся по телу. Вижу чемоданы, снимая капюшон, и улыбаюсь. Правда, еле растягиваю замерзшие губы:
— Мам? — зову, спеша на кухню, но там пусто, на столе стоит одинокий чайник, из носика которого вырывается горячий пар. Моргаю, ощущение такое, будто ожидание взрывает кровеносные сосуды. Быстро направляюсь к лестнице, замечая, что на этаже выше горит свет. Поднимаюсь, перебирая ногами, и не сдерживаю светлые эмоции, когда из ванной выходит женщина. Её внешний вид пугает: эти впалые щеки, эти бледные губы, искусанные ногти, усталые глаза, а взгляд опущен, без прежней гордости. Но стоит матери слышать мой голос, как она вынуждает себя улыбнуться в ответ:
— Привет, — она останавливается, ведь я уже подскакиваю, с облегчением утопая в теплом объятии. Женщина не отталкивает, моя потребность в ощущении родного тепла не вызывает у неё ступор. Мать гладит одной ладонью по моим волосам, наклоняя голову, чтобы взглянуть на лицо:
— Ты, кажется, похудела. Плохо питалась? — её голос звучит виновато, и мне не хочется её напрягать, поэтому лгу, качнув головой:
— Нет, кушала по часам, — улыбаюсь, сделав шаг назад, но руки матери остаются на моих предплечьях. — Ты болеешь? — осматриваю её лицо, замечая, что морщин стало куда больше, а в волосах появилась седина. Мать отвечает, медленно сжав и разжав веки, при этом остается неподвижной:
— Харпер, знаю, у тебя много вопросов, но… — она так истощенна психологически, что еле связывает буквы в слова. Верчу головой:
— Всё хорошо, — улыбаюсь. — Ложись спать. Я потом помогу разобрать вещи.
— Спасибо, — она вновь прикрывает веки, но уже дольше остается в темноте своего сознания, и мне приходится крепко держать её за кисти рук, чтобы женщина не потеряла равновесие. Покачивается. Мать распахивает глаза, вздыхая, и опять пытается поправить мои непослушные локоны:
— Пойду спать, — говорит, переступая порог комнаты, а я остаюсь на месте, сложив руки на груди. Слежу за тем, как женщина медленно перебирает ногами, садясь на кровать, и берет свой телефон, проверяя экран и оповещения. Её взгляд тяжелеет. Ладонью касается лба. Опять что-то случилось? С отцом?
Качаю головой, быстро подхожу к матери, взяв из её рук мобильный. Женщина поднимает глаза.
— Тебе надо отдохнуть, — говорю, выключая аппарат. Мать кивает, соглашаясь, и собирается лечь, уже откинув одеяло, но останавливается, вдруг вспомнив:
— Твой телефон постоянно вибрировал, — оповещает, после чего ложится на спину, мрачным взглядом уставившись в потолок. Хмурю брови, соображая не так быстро. Отворачиваюсь, направляясь в коридор, в комнату для гостей, и вижу на тумбе телефон. Мигает. Неужели, Дилан уже звонил? Беру мобильный аппарат, включая экран, и понимаю, что значит, когда дыхание перехватывает. Делаю вдох, а выдох застревает в горле, не пробивая комок. С напряжением листаю оповещения: звонки от Лили, сообщения, содержание которых ставит меня в тупик. Последнее гласит: «Ты можешь приехать?» — оно было отправлено ночью, в полтретьего. Черт. Спешу обратно в комнату матери, замявшись на пороге, и женщина поднимает голову, замечая мою потерянность.