— С ней все хорошо?
Женщина сглатывает:
— Не знаю, она… Просто, не сейчас, — говорит несвязно, но я понимаю, поэтому прошу:
— Передайте ей, что я приходила. Пусть позвонит, как будет готова, — прошу, и выдыхаю с легкостью, когда женщина кивает:
— Хорошо, — она уже хочет закрыть дверь, поэтому отступаю назад, чтобы уйти, но взгляд миссис Роуз вдруг скользит к соседнему дому:
— Где этот тип?
Смотрю на дом Фарджа, еле выдержав неприятную горечь во рту, и пытаюсь казаться спокойной:
— Он занят, думаю…
— Пусть позвонит ей, — её голос. Он такой жесткий и недовольный. Такой резкий, что хорошо ощущаю удар в самое сердце. Женщина хлопает дверью, оставляя меня с этой болью. Смотрю перед собой, хмурясь. Даже такой человек, как она… Она так сильно любит свою дочь, что готова принять Дейва, лишь бы Лили стало лучше? Видимо дела совсем плохи. Надеюсь, Роуз перезвонит мне в скором времени. Я нужна ей. Она — мне. Сейчас. Пока придется вернуться домой ни с чем.
Спускаюсь с крыльца, повторно оглядываясь на дом Фарджа.
Слишком много боли для такого короткого промежутка времени. Я не готова к подобному.
Домой возвращаюсь с ещё большей тяжестью. Легче не становится. Морозный воздух только забивает голову, мешает мне дышать, сужая легкие. Никаким здравомыслием и не пахнет. Остаюсь в неком пространстве, закрывая за собой дверь на замок. Стою напротив полумрака, понимая, что не сдвинусь с места, пока не наберусь сил. Опускаюсь на пол, вытягивая ноги, а спиной опираюсь на стену, томно выдохнув. Слишком трудно жить. Слишком глупо и нелогично звучит, но, черт, как же тяжело, а, главное, мне никак не передать это состояние усталости. Оно такое… Ощутимое, осязаемое, будто тебе к шее прицепили гири. И ты обязан носить их изо дня в день. А их вес растет, гнут тебя ниже, к земле. С давлением не справиться. Я… Я хочу немного… Господи, чего-нибудь, чтобы стало проще. Мне так необходимо…
Подношу рукав кофты к носу. Пахнет никотином и морозом. Ровно и глубоко дышу, глотая аромат, и прикрываю веки.
Дилан хотел ведь как лучше, верно?
Почему я оправдываю его? Этот ублюдок…
Хотел, как лучше.
Боже. Вот кретин.
Приоткрываю веки. Мой телефон молчит. Вокруг тишина. Я опять одна. Опять в себе. Опять наедине с мыслями. Я не знаю, что мне делать, поэтому чувствую страх. Хоть что-то. Мне необходим какой-то толчок. Но его нет. Поэтому продолжу сидеть на месте, пока кто-нибудь не откликнется.
Могу ли я вновь быть стойкой?
***
Довольная ухмылка. Она не исчезает с лица мужчины, который сидит за столом над своими записями. Все готово. Они скоро могут начинать войну, остался последний этап — подготовка его гончих. Остальные уже прошли программу. Теперь очередь самых доверенных лиц окружения Главного. И один из них должен пройти особую программу, ведь мужчина был уверен в его предательстве и слабости, но черт не подвел. Главный не ошибался на его счет. Его спокойный взгляд поднимается на парня, которому с удовольствием сообщает:
— Твоя программа начнется прямо сейчас, — стучит сигаретой по столу. — Отправляйся в камеру.
Сжимает зубы.
Он совершенно не готов.
Последующие дни, недели его не будет. А если программа пройдет успешно, то Дилана О’Брайена не станет вообще.
***
Я отвыкла следить за временем, но эти пять дней, что провожу в ожидании, отмечаю, вырывая на календаре числа. Никаких звонков от Лили, никаких знаков от Дейва и Дилана. Ничего. Не выхожу из дома. Разговариваю только с матерью. Иногда с отцом, но тот только и делает, что кричит на меня, ругается, ведь не может связаться с мамой, а злость надо на кого-то вылить. Страшно представить, что будет, когда он вернется домой.
С каждым прошедшим днем, меня все больше мутит тошнота. Я чувствую растущий голод, но не желаю кушать. Мне хочется пить, но лень нет сил вставать с кровати, двигаться, существовать. Целыми днями лежу в обнимку с телефоном, ожидая, что кто-нибудь наберет мне, но этого не происходит. Мои попытки дозвониться самой провальны. Ночь. Утро. Ночь. Утро. Я уже не понимаю, какой именно у меня режим. Просыпаюсь — на дворе темно. Засыпаю — светло. Тяжело ориентироваться без телефона и времени.
Да и сном мои попытки углубиться в себя назвать можно с трудом. На четвертый день уже еле соображаю. Когда звонит мать, минуты три ищу нужную кнопку для ответа. Наливаю воду мимо стакана. Включаю душ вместо крана. Горячую вместо холодной. Брожу по дому, словно под наркотой. Ноги вялые. Из рук все падает. Зрачки глаз двигаются медленно. Постоянные тени, бродящие по потолку и стенам. Тишина настолько въедается в мозг, что любой тихий звук вызывает панику.
Кажется, я немного не в себе.
Ночь. Вновь. Сегодня пятый день. Я не вставала с кровати. Постоянно проваливаюсь в нездоровый сон от голода. Не проверяю телефон. Уверена, что никаких новостей. За окном чернота. Мои глаза привыкли к темноте, поэтому спокойно существую в ней, ориентируясь без затруднений. Лежу. Опять позволяю морозу сжать тело. Тишина. Она… Полна безумия. Эта чертова… Тишина.
Кажется, я теряю сознание от голода. Это ненормально и опасно… Наверное. В глазах ещё темнее, чем в комнате.
Уже начинаю поддаваться слабости, как в уши врезается грохот. Он такой резкий, что холод быстро настигает кровеносных сосудов, остужая их. Взором режу мрак. Голова кружится от истощения, но заставляю себя приподняться на руках. Прислушиваюсь. Показалось? Галлюцинации? В это можно поверить, учитывая мое состояние…
Звон стекла.
Вздрагиваю, каким-то образом нахожу силы, чтобы встать с кровати. Звук такой, словно кто-то швырнул что-то в окно. Черт. Моргаю, от паники теряясь в темноте. Вынимаю из кармана ножик, сжав его пальцами, и медленно выхожу из комнаты, продолжая вслушиваться. Ничего не слышу, но… Мне нужно проверить, чтобы успокоиться. С дрожью шагаю к лестнице, еле сдерживая тяжелое дыхание, чтобы не выдать себя. Опускаю одну ногу на ступеньку, слушая скрип. Вторую. Стою на месте, прижав к груди ножик. Еще два шага вниз. Никого. Ничего. Тишина. В ушах скачет давление. Только не теряй сознание. Держись. Возможно, меня уже конкретно глючит.
Замираю на середине лестницы, когда слышу шаги. Сердце притормаживает, прекращая гонять кровь по венам. Вижу человека. Его голова скрыта под капюшоном, в руках бита. И я наивно полагаю, что это мог бы быть Дилан, но нет. Я знаю, его походку, знаю движение рук, а это…
Моргаю, внезапно выдохнув. Слишком громко, ведь руки расслабленно опускаются вдоль тела. Парень оборачивается, с явной агрессией, готовясь атаковать. И я вижу, как его страх быстро сменяется удивлением и непониманием.
Дейв.
Черт.
Фардж, кажется, не может принять менее эмоциональное выражение лица, отчего продолжает смотреть на меня широко распахнутыми глазами. Я же в ответ встречаю злостью и обидой. Молчу. А Дейв начинает моргать, еле выговаривая:
— Я просто… — хрипит. — Я думал, ты уехала, — явно сбит с толку, но продолжаю молчать, щурясь, чем давлю на парня, который изнуренно опускает руки. — Я хотел есть, поэтому… — замолкает. Больше не может говорить. Продолжает смотреть в ответ. Я сжимаю нож, пряча его в карман, и без лишних слов спускаюсь, отворачивая голову. Прохожу мимо Дейва, и тот, кажется, хочет коснуться меня рукой, но не делает этого. Не надо. Захожу на кухню, не включаю свет. К холодильнику. Мама оставила мне еды. Надо разогреть в микроволновке. И все. Фардж неуверенно проходит за мной, остается на пороге, будто ждет разрешения сесть за стол. К слову, передвигается он странно, будто каждое движение приносит дискомфорт. Вынимаю контейнер с вареной куриной грудкой, ставлю греться, а пока грею чайник. Молча. Держу все в себе.
— Мэй? — он с напряжением обращается ко мне по имени. Не мычу в ответ. Просто поворачиваю голову, взглядом упершись ему в грудь. Не хочу смотреть в глаза. Молчание. Отворачиваюсь. Пока вожусь с едой, Фардж не шевелится. Я хочу казаться невозмутимой, но сама не понимаю, как задаю вопрос:
— Где Дилан?
Наверное, проходит чертова бесконечность, после которой Дейв дает ответ: