Но у Донтекю есть, что сказать. У него всегда припасены козыри. Мужчина расправляет плечи, не демонстрируя того, что я выбила его из колеи своим заявлением:
— Оба. За мной, — невозмутимо и сурово.
Я удивленно моргаю, озадаченно сводя брови к переносице, ведь рассчитывала, что он поведет меня одну, но, кажется, у него вовсе иные намерения.
Переступаю с ноги на ногу, виновато отводя взгляд в сторону, когда слышу, как Дилан цокает языком, ругнувшись:
— Блять, кто бы сомневался, — тихо шепчет, продолжив идти. Обнимаю себя руками, следуя за ними, и хмуро провожаю взглядом лестничную клетку, которую мы минуем. Разве, Донтекю не говорил, что отведет нас к директору? Так, почему мы продолжаем идти по этажу? Минуту молчания и пустой ходьбы спустя, я понимаю, что конечная остановка — это кабинет экономики. Зачем он привел нас к себе? Мужчина вставляет в замок ключ, открывая дверь, и заходит первым. Замечаю, что ОʼБрайен медлит, топчась на пороге, после чего лениво переступает его. Захожу за ними, окинув взглядом кабинет, и нервно поправляю локоны волос.
— Сели, — приказывает Донтекю, а сам скрывается за дверью лаборантской, оставляя нас одних. Как по команде, присаживаюсь за парту, пока Дилан бродит по кабинету, стуча костяшками по столам. Искоса слежу за ним, напряженно вдохнув, когда парень с особым спокойствием сбрасывает пальцем с полок шкафа книги. Хмурю брови, отвернув голову в сторону. Меня его поведение не касается. Тру ладони, думая, что побежавшие по коже мурашки, — это реакция на ситуацию, но догадка отпадает. Ведь холодок вновь вонзается в спину, а проблема далеко даже не в осеннем сквозном ветре.
Дело в парне, который берет стул, стоящий перед моей партой, и садится лицом ко мне, начиная громко притоптывать ногой. Упираюсь взглядом в поверхность стола, нервно постукивая ноготками по дереву, а Дилан вынимает сигарету из кармана, закурив. Держу свои возражения при себе, накрыв рот и нос ладонью, чтобы не вдыхать дым. Не имею права злиться на человека, который попадает из-за меня в передряги. Хотя, с другой стороны, он ведь спокойно мог сдать меня.
Молчание. Меня угнетает тот факт, что он продолжает сидеть лицом ко мне, стряхивая пепел на парту. Хмурюсь, все же взглянув на ОʼБрайена, ожидая увидеть его наглую ухмылку, но удивляюсь, замечая, что Дилан вовсе смотрит куда-то вниз, в стол, начиная прижигать дерево кончиком сигареты. Выдыхает дым из ноздрей и опять сует сигарету в рот, задумчиво прикусив ее кончик. Слегка наклоняю голову. Он сидит, нет, мы сидим слишком близко, и это мешает мне расслабиться.
Сядь, к черту, в другом конце кабинета.
Будто слыша мои мысли, Дилан внезапно поднимает на меня свой «я умею читать мысли» взгляд, застав меня врасплох, так что ерзаю пятой точкой на жестком стуле, борясь с чувством, что сижу на иголках. Смотрю на свои пальцы, пока теми оттягиваю ткань майки, и считаю минуты про себя. Слышу, как Донтекю говорит с кем-то по телефону, но мне все равно неясно, почему он привел нас сюда.
Еще минута. Две. Дилан прекращает, наконец, курить, потушив сигарету о костяшки, покрытые ссадинами. Я всего секунду разглядываю поврежденный участок кожи, понимая, что делает подобное он не впервые, и поднимаю голову, когда слышу, как Донтекю открывает дверь, недовольно ругаясь с кем-то по телефону, и бросает аппарат на свой стол, сунув ладони в карманы:
— Тебе повезло, — смотрит в затылок Дилана, скрипя зубами. — Можешь быть свободен, — поднимает взгляд на меня. — А ты останься, — переходит на «ты». Напряженно переплетаю пальцы, успокаивая себя тем, что мне просто нужно пережить этот момент, и дальше более не влипать в подобное.
Перевожу внимание на ОʼБрайена, который стучит пальцами по столу, кинув взгляд пренебрежения на мужчину, и встает, расслабленно шагая в сторону двери. Даже не бросит ничего в ответ? Вместо слов он сохраняет долгий зрительный контакт с Донтекю, топчется на пороге, взявшись за ручку, и, все так же сохраняя молчание, выходит. Но перед тем, как закрыть плотно дверь, бросает на меня хмурый взгляд, и я, как ни странно, ловлю его спокойно, без напряжения.
Щелчок.
Довольно большое помещение резко сужается, раздавливая мои моральные барьеры. Сижу смирно, держа спину прямо, а руки укладываю в замке из переплетенных пальцев на колени. Донтекю чешет переносицу, шагая к моей парте, и садится на то место, на котором до этого сидел Дилан. Я невольно вжимаюсь спиной в стул, но голову держу прямо, смотря на поверхность парты. Ожидание.
— И что мне с тобой делать? — С какой-то притворной озадаченностью спрашивает учитель, опираясь локтями на парту, и смотрит на меня, чмокая губами. — С чего вдруг ты устраиваешь такой кавардак? Дела обстояли бы проще, если бы это сделал Дилан.
Складываю руки на груди, молча слушая.
— Ты же хорошая и воспитанная девочка, — вздыхает Донтекю, скользнув по губам языком. — Я предложу тебе варианты, а ты подумай и выбери на свое усмотрение. Все-таки ты должна понимать, что подобное нельзя спускать с рук.
Киваю головой, и учитель продолжает:
— Я не хочу подавлять тебя. Моя задача помочь. Мы все оступаемся, — если учесть тот факт, что Донтекю доставляет удовольствие давить на кого-то и чувствовать свое превосходство, то его словам верю с трудом.
Оценивая мое молчание, как согласие, мужчина начинает:
— Первый вариант — я вызываю твою мать, мы разбираемся с директором, и ты помогаешь разбирать бардак. Второй — я не сообщаю твоей матери о том, что произошло, и говорю директору, что найти нарушителя не удалось.
Мое утреннее состояние играет мне на руку, поэтому ничего не стоит сощурить веки и поднять на мужчину хмурый взгляд, полный озадаченного и неприятного подозрения:
— В чем подвох? — Подводный камень. Он обязан иметь место, ведь «за просто так» ни одна живая душа в современном обществе помогать не станет. Если делают «добро», то точно знают, что выиграют с этого. Психология двадцать первого века.
Молчание Донтекю задерживается, а по выражению его лица ясно, что он и сам продумывает ответ, и я уверена, что сейчас не получу в его качестве ничего приятного. Слежу за взглядом мужчины, который опускается немного ниже моей шеи, что внушает мне напряжение, терзающее между лопатками на спине. И от заданного вопроса мой внутренний мир трещит по швам, а те все это время помогают мне не развалиться.
— Тебе уже есть восемнадцать?
Мои губы еле заметно приоткрываются. Смотрю на Донтекю, который способен спокойно изучать меня взглядом, при этом не испытывая неудобства от самой мысли, которая в это время пронзает подобно ножу мою глотку, вынуждая терять самообладание.
Это не может походить на правду.
— Не понимаю вопроса, — почему я шепчу? Нет. Не от страха, а от иного чувства, которое медленно разгорается в животе. Боль, которую я насильно стараюсь забыть.
— Харпер, ты уже взрослая, и должна понимать, к чему я… — Прожевывает слова. Не говорит открыто о том, о чем желает донести. Я не глупая. Я хорошо понимаю намеки. И это становится моей последней каплей терпения, благодаря которой чаша наполняется до краев, а все внутреннее начинает вытекать непонятной серой жидкостью нарушу. Меня начинает трясти, ноги сводит от судороги, а мокрые ладони сжимают коленки, в попытке сдержать в себе то, что я пытаюсь скрывать от чужих глаз.
— Я так понимаю, вся проблема в матери? — Донтекю строит из себя подобие психолога, опирается локтями на парту и заглядывает в мои глаза, которые не прячу, держа голову в прежнем положении. На моем лице дергаются мускулы, но мужчина вряд ли способен уловить столь незаметные движения, которые раскрывают мой нервный тик.
— Ты боишься разочаровывать людей, так давай же я помогу тебе остаться в глазах окружающих достойным человеком? — Что значит в его понимании «достойный человек»? Этот вопрос канет в разуме, пока мое тело содрогается от колющей боли между ног. Взгляд грубеет, но люди слишком слепы. Они не видят, не понимают, когда пора сказать себе «стоп». Проглотить комок слов не выходит, но не нарушаю зрительного контакта даже тогда, когда учитель поддается вперед, аккуратно коснувшись, словно проверяя реакцию, моего плеча пальцами: