— Что? — наклоняется, подняв свою кофту. Биту зажимает между ног, надевая вещь, и натягивает капюшон на голову. — Уходим?
Дейв отмирает, оглянувшись на девушку, которая кое-как приседает, мокрыми ладонями стирая пыль с лица, и парень вновь смотрит на друга, с довольной ухмылкой сжав губы, так что Дилан опускает всё ещё напряженные руки, открыв рот от возмущения:
— Нет, — отказывается.
— Оставим её здесь? — почему Фарджу так охота противостоять ОʼБрайену? Почему ему обязательно надо выводить друга из себя? Хочет получить битой по роже? Может быть.
Дилан ставит руки на талию, одной ладонью сжимает холодную биту, издеваясь над губой, и притоптывает ногой:
— Она же в хлам… — шепчет, испытывая отвращение к самой особе и к тому, что её вот-вот может вырвать. Харпер действительно начинает дергаться, прижав ладонь к губам.
— Так даже интереснее, — Дейв уже готов развернуться и пойти к девушке, но замирает, когда в спину ударяет вопрос:
— Какого черта ты так озабочен ею?
Выражение лица Фарджа не должно меняться, но в глазах заметно блестит еле заметная злость, поэтому он скрывает её за недоброй ухмылкой:
— Тебе не понять, — Дилану правда не понять, так как Дейв не рассказывает того, что ему пришлось пережить. ОʼБрайен сжимает пальцами биту, сдерживая в себе все то, что хочется излить на друга, который разворачивается, подходя к Харпер, которая и правда «в хлам». Дилан перебрасывает биту из руки в руку, со злостью размахивается, ударив ею по колонне, и с ненавистью смотрит на Фарджа, рыча:
— Оставь её здесь, — приказывает, и Дейва словно парализует. Парень оглядывается, прикусив губу, и щурит веки, понимая, что Дилан настроен серьезно. ОʼБрайен проглатывает комок, когда его друг внезапно кивает, молча принимая команду. Он даже не станет противиться? Это на него не похоже. Фардж только исподлобья смотрит на Дилана, подходя к нему, обходит, решая преодолеть расстояние. Сам спрыгивает с платформы, видя, что на противоположной стороне есть выход, и оборачивается:
— Чего встал?
ОʼБрайен стучит битой по полу, хмуро и с недоверием наблюдает за другом, который продолжает идти. Чего он задумал? Хочет, чтобы внутри Дилана проснулась совесть? Этого не будет. Никогда. ОʼБрайен оглядывается, бросив короткий хмурый взгляд на Харпер, которая кашляет, прижав ладонь к губам. Поднимает глаза на Дилана, сощурившись подобно ему. ОʼБрайен с презрением хмыкает, отворачивается и направляется за Дейвом, что недовольно сжимает зубы. Почему он не стал отпираться? Так как хочет, чтобы внутри его друга что-то екнуло.
Да, они оба — ублюдки.
Но хоть что-то человеческое в них должно быть.
И, судя по всему, Дилан не человек.
Проблемы других окружающих его не заботят и заботить не должны. Эгоист. Урод. Моральный ублюдок. ОʼБрайен спрыгивает на рельсы, подходя к противоположной станции, и бросает на её поверхность биту, забираясь. Встает, вновь, поневоле, оглядываясь назад. Харпер сама встает на ноги, держась за колонну. Её тело трясет так, словно её сейчас стошнит, но она ведь может передвигаться самостоятельно? Значит, не пропадет. Тогда, чего ты, Дилан, продолжаешь наблюдать за её передвижениями? Фардж уже подходит к запасному выходу, толкая дверь, и искоса смотрит на друга, который переминается с ноги на ногу, беря биту то в одну руку, то в другую.
Ублюдок, говоришь…
***
Кабинет светлый, с красивыми картинами в рамках на стенах. На столе небольшие комнатные растения, аромат которых должен насильно заставлять пациентов расслабляться и открывать «душу» перед доктором в белом халате. Она даже не может вспомнить пол лечащего врача. Голос в воспоминаниях звучит то как мужской, то как женский, но слова остаются неизменными.
«Зачем ты это сделала?»
«Это была не я».
«Мэй, ты ничего не помнишь из-за вспышки агрессии. Можешь хотя бы рассказать, что именно вывело тебя из себя, заставив сделать это?»
«Это была не я».
Она шептала, но в её голове голос кричал. Ей не верили. Ни врачи, ни родители. Но Харпер знала, что права. Ведь в ту ночь это была не она.
Одно движение рукой — и теперь запись имеет свое место в личном деле ещё маленького человечка, который не виноват.
Или же…
Мне с трудом удается сидеть за одним столом с родителями. Дышать вместе с ними одним воздухом. Терпеть звуки их голосов. Я чувствую, как с каждым днем меня тянет вниз неведомая сила, что питается за счет моей растущей злости. Чувство, которое я изо всех сил скрывала внутри, сдерживала умело, но теперь всё идет по наклонной. Не могу смотреть на лица взрослых, в глаза, что не должно удивлять, но сейчас эти ощущения иные. Меня тошнит. Голова по-прежнему тяжелая. Тонны тоналки и пудры — и мои ожоги с мелкими синяками скрыты под слоем. Лицо ровное, чистое, и мать одобрительно кивает головой, рассматривая меня, пока говорит с отцом, попивая горячий кофе. Не притрагиваюсь к еде. Боюсь, что выпитый вчера алкоголь скажет сам за себя. Утром от меня несло, поэтому пришлось провести больше времени в ванной.
Мне тяжело ходить из-за вялости в ногах, а тут мать ещё и настаивает на каблуках. Она начинает наседать на меня с новой силой, видимо, чувствуя, что теряет надо мной контроль.
— Сегодня я пригласила Пенриссов к нам. Это будет даже не ужин, а простое обсуждение последних событий, так что нужно убраться в гостиной, — напоминает мать, а отец ворчит, перелистывая газету:
— Ты занималась этим вчера, нет?
— Харпер, — мать обращается ко мне. — Сегодня у тебя нет никаких дополнительных? — не отвечаю, пальцами растягивая ткань блузки, из-за чего женщина привстает, потянувшись ко мне рукой, чтобы хлопнуть по моим ладоням. — Хватит! Портишь вещь… — запинается, ведь я реагирую первой, ударив её по запястью, и опускаю голову ниже, застыв так же резко, как и мать. Женщина хмурит брови:
— Что ты… — не собираюсь её слушать, поэтому вскакиваю со стула, схватив сумку с пола. — Харпер! — она спешит за мной, так что перехожу на бег, хватая каблуки, и кидаюсь на улицу босиком, не обращая внимания на холод и камушки, что врезаются в голые стопы. — Харпер! — мать в ужасе смотрит на меня, останавливаясь на крыльце, ведь соседи, что рано утром выходят на работу, могут услышать и увидеть это. Ей, видимо, стыдно. Бегу по тротуару, не оглядываюсь, терпя болевые ощущения во всем теле, и торможу только тогда, когда пробегаю несколько домов. Обуваюсь, не смотря на женщину, которая вышла за газетой для мужа на крыльцо, и продолжаю идти, игнорируя весь мир.
Да, пускай реальность идет к черту. Но плечи расправить не удается. Я сутулюсь, кое-как вынуждая себя терпеть неудобство, вызванное той одеждой, которую сегодня напялила на себя.
С трудом вспоминаю эту ночь. Не помню, что нашло на меня, но я стащила из гостиной бутылку вина и помчалась прочь, распивая его по темным улицам. Мне так охота было отвлечься, но алкоголь — это не лучший выход. Хотя, не могу обещать себе, что подобное не повторится.
В школу опаздываю. Чувствую, скоро меня снимут с поста старосты, и что с того? Только мать воспримет эту потерю глобально. Быть может заставит меня кланяться в ноги директору, чтобы вернуть это место в школе. Это ведь так важно. Черт, ей самой не тошно?
Погода на улице не радует. Сгущающиеся облака предвещают заметное ухудшение, думаю, будет дождь, а у меня нет зонта с собой. Хотя, кого может волновать состояние моей прически? Уж точно не меня.
Вхожу в переполненный людьми коридор, миную стенд с новостями школы, возле которого столпились люди. Они громко что-то обсуждают, смеясь в голос, так что незаинтересованно оглядываюсь, хмуро подмечая, что половина из скопившихся смотрит в мою сторону, перебрасываясь словечками. Это заставляет замедлить шаг, взгляд опустить ниже. Гораздо. Моргаю, всеми силами стараясь игнорировать тот факт, что люди сталкиваются со мной нарочно, пока пробираюсь сквозь толпу, надеясь дойти до шкафчика.