— Хватит!
— Чего смотришь, Харпер?! — ОʼБрайен в ярости от простого моего внимания? Он не в себе.
Снимаю с плеч рюкзак, достав бутылку воды. Фардж без доверия смотрит на меня, хмурясь, и реагирует на ругань друга, который, кажется, хотел ударить его. Дейву достаточно просто прижать ладонь к шее Дилана, и тот уже валится на пол, носом упираясь в жесткую поверхность. Веки сжимает, тяжело и рвано дыша, а от потока матерных слов давится. Контролирую выражение лица, спокойно протягивая Фарджу две капсулы, и парень, как животное, огрызается:
— Сука, что это?
— Дай ему, — говорю равнодушно, искоса взглянув на Дейва. — Это просто успокоительное, — уверяю. Парень косится то на меня, то на изнемогающего от внутренних терзаний друга, и прикусывает губу, взяв у меня капсулы. Оставляю бутылку воды, поднявшись, и разворачиваюсь, держа рюкзак за ремень. Не оглядываюсь, не жду банального спасибо. Просто выхожу в коридор, оставляя этих двоих. Дальше уже не моя забота. Стоп, в целом это не мое дело, верно? Верно. Иду вперед по коридору, слыша голоса из физкультурного зала. Усталость опять одолевает.
Сама противоречу себе. Теперь буду ругать себя за проявление человечности к тем, кто спокойно позабудет о ней по отношению ко мне.
Просто, в одно короткое мгновение мне показалось, что мы с ОʼБрайеном больно похожи.
Но это глупость. Бред моего больного рассудка.
Совсем свихнулась. Крыша едет.
Забудь, Харпер. И с этой секунды заботься только о себе.
***
Проходят жалкие минуты. Дейв сидит, сутуля плечи, в позе йога, нервно то откручивает, то закручивает крышку бутылки, с хмурым напряжением наблюдая за Диланом, который… Внешне спокоен. Да, его зубы продолжают стучать от стресса, но тело больше не трясется. Парень сам приседает, прижавшись спиной к стене. Смотрит опустошенным взглядом куда-то вниз, нервно дергая заусенцы на пальцах. Медленно моргает, будто постепенно погружается в сон, но его одолевает не усталость, а именно непривычное для его организма спокойствие.
Фардж не верит. Впервые видит, чтобы после прикосновений ОʼБрайен так быстро возвращал себе то самое равнодушие на бледное лицо.
Дейв опускает взгляд на бутылку, сощурив веки.
Эти таблетки.
Поразительно.
ОʼБрайен не может понять, что с ним происходит. Это слишком сильное лекарство. Трет лицо, смахивая пот с кожи, и растирает веки, чувствуя, как медленно уплывает. Затылком касается стены, боясь взглянуть в глаза Дейву, ведь уверен, что тот винит его в очередном проявлении агрессии по отношению к нему. Но у Фарджа и в мыслях подобного не было. И не будет.
Дилан полностью скрывает лицо под ладонями, прикрывает тяжелые веки, пытается тихо дышать, чтобы, не дай Бог, не шмыгнуть носом. В голову лезут неприятные воспоминания, которые у него нет сил игнорировать, поэтому вновь пропускает через себя, не замечая, как собственные руки начинают трястись.
А Фардж видит. Но ничего не скажет.
Они будут продолжать молчать.
Имя твоей темноты?
Это весь ты, Дилан.
Глава 12.
«Ты никому не скажешь».
Он с силой надавливает ребенку коленкой между ног, отчего мальчишка сжимает мокрые веки, заплаканные глаза, не может дышать. Доступ кислорода перекрыт тяжелой ладонью мужчины, который знает, что «он видел».
«Никому», — упирается коленкой вниз живота, и ребенок хнычет в голос.
«Я не слышу ответ, — готов грызть ногти. — Ты никому не скажешь», — рычит, второй рукой хлопнув мальчишку по голове, чтобы привести в чувства. Тот тихо плачет, уже ничего не может разглядеть в темноте за пеленой соленой жидкости. Удар, сильный, повторно согревает кожу щеки.
Ты. Никому. Не. Скажешь.
Мужчина вновь поднимает ладонь над лицом мальчика, но уже сжимает пальцы в кулак.
Распахивает веки. Резко, так и не дождавшись того самого удара, который должен был выбить из него сознание. Глубоко и медленно глотает воздух. Он только проснулся, только оторвался ото сна, а взгляд уже полон злости. Этот парень умеет испытывать иные чувства? Смотрит в сторону окна. Темно. На часах четыре утра, в голове каменные мысли, тянущие вниз и мешающие приподняться на холодной кровати. Ладонью проводит по влажному лицу, пальцами ворошит темные волосы, сильно сжимая веки, после чего прислушивается к дыханию за спиной. Медленно переворачивается на другой бок, зная, что это принесет ему временное спокойствие. Младший брат лежит, полностью закутавшись в одеяло. Сопит. Его закрытые веки дергаются, видимо снится что-то яркое. Когда проснется, обязательно начнет рассказывать. Дилан ложится на подушку, не накрывается одеялом и продолжает наблюдать за братом. Именно его присутствие успокаивает. С этим ребенком все хорошо. И Дилан не позволит, чтобы он пережил то же, через что пришлось пройти ему самому.
Четыре часа утра так же, как ни странно, встречает идеальная семья Пенрисс. Нет, они не одни из тех фанатиков, что твердят: «Кто рано встает, тому Бог подает». Совершенно нет. Миссис Пенрисс не пьет чай из расписной кружки, ее муж не выкуривает дорогую сигару за чтением газеты, а сын не повторяет материал перед учебой, не делает утреннюю зарядку, после которой должен принять душ.
— Причард, это не обсуждается, — женщина буквально носится за сыном по всему дому, пытаясь заставить его понять, что это важно. — Мы подписали договор с больницей. Ты обязан каждый месяц проходить обследование и…
Обязан, обязан, обязан. Причард сует два пальца в рот, изображая рвотные судороги, и кричит. По-настоящему орет на мать, хотя вне дома никто никогда не слышал, как он повышает голос. Постоянно казаться уверенным в себе сложно, но нужно.
Причарду необходимо нагонять страх. Даже на своих друзей и родных. Страх дает ему сил, уверенности в том, что он держит окружающих в своих руках, имеет влияние на них. Если рядом стоящий человек боится его, то Пенрисс автоматически делает из него свою игрушку. Его ублажает контроль над жизнями.
Как с ним поступали в детстве.
— Отвали от меня! — Причард поднимается по лестнице, рывками сбрасывая с пьедесталов мраморные статуэтки, и его мать замирает на месте, ругаясь:
— Не обсуждается, Причард! — Кричит ему вслед, отворачиваясь, когда сын пропадает в коридоре второго этажа. Дрожащими от нервов руками пытается пригладить волосы, вернуть порядок на голове и в мыслях. Заходит в гостиную, тяжело дышащая, и просит мужа, который гремит бутылкой у шкафа:
— Поговори с ним. Он должен… — Замолкает, видя, что муж без интереса наливает себе виски, залпом опустошает рюмку, вновь заполняя ее алкоголем. Без остановки. Потом в нетрезвом виде пристанет к жене со словами о супружеском долге женщины перед мужчиной. Ей придется заняться с ним сексом, лишь бы он поскорее уснул. От него будет нести перегаром, кожа тела опять покроется странными красными пятнами — аллергия на алкоголь. И после полудня все пойдет по новому кругу.
Женщина оставляет мужа, прикрыв дверь, и тихо прячется на кухне, начав мыть скопившуюся посуду. Раковина стоит у окна, так что миссис Пенрисс постоянно поглядывает в сторону дома Харпер, с чистой завистью вздыхая.
Вот у кого действительно нормальная семья. Идиллией так и пропитаны их стены, а супруги, кажется, счастливы в браке. Четыре утра, а никто не зажигает свет. Они спят. Несложно представить умиротворение и тишину, царящую в каждой комнате. Вот пример идеальной, счастливой семьи.
Миссис Харпер сидит на кухне, не включает свет, погружая сознание в полнейшую темноту. Курит. Уже пол пачки сигарет позади, а ей все мало. Сна ни в одном глазу. Бутылка коньяка рядом на столе. Не помогает. В такие моменты алкоголь не спасает, ведь после нескольких глотков женщина продолжает трезво мыслить. Она смотрит перед собой, в стену с треснувшим покрытием и вздыхает. Громко. Носом шмыгает тише, вытирая салфеткой мокрые веки. Женщина творила вокруг себя ту реальность, в которой бы не существовало ее собственного прошлого, но по вине Харпер, ее дочери, все вылезает наружу. Женщина не понимает, что именно в поведении Мэй заставляет ее углубляться в воспоминания.