— Хватит уже, Дилан, — в её взгляде не та самая мольба или просьба, а именно попытка достучаться. Ей надоело. Ему надоело. Так почему бы не разойтись с миром. Всё. Довольно.
ОʼБрайен сглатывает, опуская обе руки вдоль тела, и смотрит спокойно на Харпер, которая качает головой, с упреком шепча:
— Самому ещё не тяжело от этого? — не ждет ответа, отводит взгляд, обходя Дилана не спеша. Будто уверена в том, что не получит удара в спину.
И не получает.
Уходит.
ОʼБрайен битой касается пола, звук легкого удара разносится эхом, не подгоняя девушку. Она лишь с охотой вдыхает аромат дождя, выходя на улицу.
Начало этого дня правда тяжелое.
***
«Какого черта? Думаешь, мне просто?!»
«Опять ты о себе! Мне это дерьмо уже осточертело!»
«Ага, хочешь говорить только о себе? А кто подумает о моих чувствах?!»
Они затыкаются. Причем оба и одновременно, стоит мне показаться в дверях все еще разгромленной мною кухни. Женщина в странном халате, хотя она правда пытается выглядеть соответствующе своему внутреннему положению, но все равно её внешний вид оставляет желать лучшего. И он — мужчина с легкой щетиной, который прекратил бриться, не желая выслушивать замечаний в свой адрес. Видимо, ему наскучило быть послушным. Неужели, это попытки выбраться из оков жены? Мило, интересно, чем же подобное закончится?
Путь домой невыносимо долгий. И я тянула его, как могла, чтобы вдоволь насладиться показным одиночеством. Но вот мне вновь приходится переступать порог этого дома, вот я вновь вижу эти уставшие от реальных забот лица, выражения которых напрягало бы, если бы мне не было бы настолько плевать. Мы все эгоисты, и обвинять кого-то другого в эгоистичном отношении — не правильно. Каждый обязан заботиться о своем благе, так почему же меня так часто упрекают за равнодушие к остальным? Каков родитель, таков и ребенок. И здесь нет ничего удивительного.
— Привет, милая, — мать слишком натянуто улыбается, слишком приторно. Она все делает «слишком». Хватает отца за локоть — жест, якобы смотри, мы вовсе не ссоримся. Хорошая попытка.
— Ты поздно, — пытается восстановить осипший после крика голос, чтобы тот звучал мягче при разговоре со мной. — Тебя задержали?
Долго. Очень долго и молча смотрю ей в шею, не поднимая глаз выше, и бездействие с моей стороны явно становится виновником того, как часто сглатывает мать. Отворачиваюсь, проходя дальше по коридору, так ничего и не сказав тем взрослым, которые даже не уверились, что я ушла достаточно далеко, так что громкая ругань вновь оглушает стены дома, сопровождая меня на верхний этаж. Кажется, матери не нравится равнодушие и бездействие отца. Если честно, он всегда таким был. Его двигала только мать. Она помогла ему устроиться на работу, заставила сдать на права, купить потом машину, если ему нужна новая одежда, то именно мать потащит его по магазинам. Мой отец не ленивый. Просто его никто не учил жить самостоятельно.
Иду по коридору, снимая с плеча сумку, и расстегиваю куртку уже у самой двери, когда внезапно очень тихий по сравнению с криками снизу шум заставляет притормозить, держа в руках ключи. Смотрю на замочную скважину своей двери, медленно проглатывая воду во рту, и поворачиваю голову, уставившись в сторону ванной комнаты. Шум воды? Мать забыла выключить? Вряд ли. Она слишком бережливая. А отец боится вызвать гнев у неё, поэтому всегда несколько раз проверяет, выключен ли свет или кран до того, как покинуть помещение. Нервно перебираю ключи, покрутив головой. Показалось? Вставляю ключ в замок, желая повернуть, но вновь останавливаю себя, повернув голову. Нет, точно слышу шум воды. Опускаю голову, взглядом упираясь в паркет, и делаю несколько вздохов до того, как опять посмотреть в сторону ванной. Слишком мнительная. Буду тревожить себя мыслями до тех пор, пока не узнаю наверняка.
Вытаскиваю ключ, сунув его обратно в карман куртки, и опускаю сумку на пол, шагая к двери ванной, морально настраивая себя на то, что это все вина навязчивых мыслей, которые раз в месяц обязательно побеспокоят меня. Не привыкать.
Рывком тяну дверь на себя, хлопнув на кнопке выключателя, и сразу же перевожу взгляд на раковину. Как и ожидалось — кран выключен, но все равно подхожу ближе, покрутив ручки, чтобы уж наверняка успокоить свою мнительность. Закрыто. Основательно. Никакой воды, а следовательно шума от неё быть не может. Успокоилась, Харпер? Отлично. Теперь иди в комнату, пока мать не решила и тебе морали почитать.
Выключаю свет, закрыв дверь, и спешу в свою комнату, захватив сумку с пола. В помещении прохладно, но мне здесь куда комфортнее. Закрываюсь на замок, бросив сумку на стол, и снимаю с плеч куртку, кинув её в неизвестном направлении. Таким же небрежным образом избавляюсь от обуви, пальцами взъерошив непослушные волосы. Вьющиеся уроды. Носки так же кидаю под кровать. Беспорядок вокруг описывает меня в целом. Это так характерно. Хочу упасть лицом в подушку, но опять же мое желание испаряется, стоит мне услышать тихий… Плач?
Стою лицом к зеркалу, пальцы замирают в волосах, массируя кожу головы. Смотрю вниз, в пол, прислушиваясь. Да, слышу крики снизу, но есть что-то еще. Странное. Вряд ли мать плачет. Скорее она отца до слез доведет.
В таком случае, что это может быть?
Моргаю, дернув головой, чтобы выбросить звук из сознания, но уходить он не собирается. Шум не нарастает. Слышу только тихое эхо, но такое знакомое, приглушенное. Серый свет не пробивается сквозь зашторенные окна, поэтому в комнате царит приятный полумрак. Громко вдыхаю и выдыхаю, в попытке «проветрить» голову. Уверена, это просто усталость. Прикрываю веки, потирая их холодными пальцами, и поражаюсь тому, как быстро и без причины потеют мои ладони. Открываю глаза, с напряжением теперь растираю их, чтобы согреться, и поднимаю взгляд на зеркало, когда, наконец, удается распознать, откуда исходит звук. Через отражение могу разглядеть край детской кровати, так что оглядываюсь, прекратив дышать. Специально, чтобы мое дыхание не мешало слушать. Тихий плач. Такой знакомый. Медленно поворачиваюсь всем телом, шагнув в сторону накрытой пыльной тканью кроватки. В груди словно куски льда. Холод становится непереносимым, что уже заставляет бить тревогу. Подхожу ближе, часто моргая, ведь в глазах становятся неприятно влажными. Нет, я не плачу. Это все чувство ностальгии. Она часто вызывает у меня странные слезы и горечь во рту, поэтому мне не нравится тормошить прошлое. Но сейчас у меня нет сил противиться. Подхожу к кроватке, касаясь тонкими пальцами её края, и начинаю осторожно покачивать, вслушиваясь в плач. Проглатываю комки в пересохшем горле, и встаю ближе, заморгав:
— Тише, — шепчу, уже прекращая оценивать ситуацию. Действую интуитивно.
Хрипло шепчу слова успокоения, чуть позже вовсе начинаю напевать старую колыбельную. А плач становится громче, теперь уже перекрывая шум снизу. Босыми ногами невозможно стоять на таком холодном полу, поэтому начинаю переминаться, сжимаясь от мурашек. Кажется, что собственная кожа покрывается тонким слоем льда, а изо рта вот-вот должен пойти белый пар. И так происходит. Пускаю облако, дернув плечами, но не отрываю ладони от кроватки, продолжая пытаться успокоить.
— Тише, — хриплю. — Тише же…
Такое ощущение, что рука примерзает к деревянной палке, но меня это не беспокоит. По-настоящему волновать меня начинает что-то мокрое.
Нет. Правда.
Опускаю взгляд медленно, словно боясь подтвердить свои безумные предположения, и рот сам приоткрывается, выдав громкий полу стон. Вода медленно подбирается к моим ногам, обволакивая стопы и вынуждая меня терпеть ледяной холод, мороз, который пробирается под кожу, начиная колоть.
Что за…
Моргаю, пытаясь оторвать ладонь от кроватки, но та реально примерзает, так что освободиться становится невозможным, но боль в ногах заставляет топать по воде на месте.
— Боже, — шепчу, бросив взгляд в сторону двери. Вода ускоряет свой ход. Она течет из-под щели двери, которая начинает скрипеть. Кажется, вода за ней поднялась до потолка, отчего просачивается уже во все щелки, но это ведь не может быть возможным, так? Это просто…