— Как думаешь, Кэтрин скучает по нам? — спросила сестра всего неделю назад. Ее светлые волосы были заплетены в свободную косу, а время, проведенное на солнце, придало щекам розоватый румянец, отчего она выглядела еще моложе, чем была.
— Как она может не скучать? — я выдавила улыбку. Отношения Жасмин с Кэтрин сильно отличались от моих. Младшую сестру смогли защитить от некоторых безжалостных, полных ненависти вещей, которые я видела за эти годы.
Кэтрин не всегда была такой колючей. Это чувство росло в ней, как старый дуб: пускало глубокие корни и заполняло собой всё пространство, пока не стало единственным, что видно на мили вокруг.
Воспоминание обжигает горло, пока я бросаю новую порцию земли на холодное тело Жасмин.
Что было хуже всего? То, что я действительно начала верить, будто Жасмин выживет.
Но потом ее тело подкосил грипп. Большую часть болезни она проспала, даже не осознавая, как недуг медленно разрушает ее изнутри.
Не самый плохой способ умереть.
Вся моя семья — кроме Кэтрин — лежит мертвая и разлагается в этой земле. И как бы ни хотелось верить в обратное, Кэтрин, скорее всего, тоже мертва. Женщина не сможет долго выживать в одиночестве. Особенно когда Министерство охотится. Именно этому учил нас Отец. Мы были земными — не мистиками — но для них это не имело значения. Никто больше не был в безопасности. Они забирали людей из семей посреди ночи, чтобы провести тесты и определить, являются ли те мистиками.
И никто никогда не возвращался.
Поэтому моя семья жила здесь, в глуши, вдали от тех, кто мог бы нас заметить. Подальше от всех, кто работает на Министерство.
Только толку от этого мало. В конце концов все оказываются в земле. Последние несколько недель были тому достаточным доказательством.
Когда могила Жасмин наконец засыпана, вытираю грязные ладони о штаны и откидываюсь на траву. Надо мной щебечут птицы, бешено кружа в небе. Я отдала бы любые деньги за такую свободу, как у них.
Больные ублюдки.
Птицы не знают, что мир рушится. Они не знают, что мы убиваем друг друга, — одного за другим, сражаясь за то, чего не существует.
Прохладный ветерок откидывает грязно-каштановые волосы на плечо. Обычно я не позволила бы себе сидеть снаружи на виду, но сегодня мне наплевать, и с каждой секундой чувствую это всё отчетливее.
Жасмин.
Она была последним хорошим, что осталось в жизни. Последней надеждой на то, что мы сможем пережить войну.
— Держись, — сказала бы она. — Ты должна оставаться сильной, чтобы когда всё закончится, ты смогла воссоединить нашу семью.
Резкий смех вырывается из меня, болезненно разрывая тишину. Какая семья? Какая жизнь?
Вдалеке раздаются выстрелы. Перестала вздрагивать от этого звука еще месяцы назад. Какой в этом смысл? Мы с семьей прятались от Министерства с тех пор, как два года назад началась война.
Но я боролась только ради того, чтобы защитить родных. Теперь у меня нет семьи. Если права насчет Кэтрин, то в живых не осталось ни одной души, которая была бы мне дорога. Нет причин продолжать.
Откидываю голову назад, глядя в яркое голубое небо над собой. Прости меня, Жасмин. Я вовсе не такая сильная, какой притворялась.
Правда в том, что смерть сестры забрала всю силу и решимость, которые у меня были, и боюсь, что уже никогда не верну их. Больше нет дела до борьбы. До побега. До того, чтобы прятаться.
Если Министерство хочет меня, пусть, черт возьми, придет и найдет. Слишком устала, чтобы бороться дальше. Я слишком, слишком…
Одинокая слеза скатывается из глаза, течет по грязной коже, задерживается на подбородке, а затем падает на рваную рубашку.
Хотя я и не мистик, это не имеет значения. Я женщина. И в разгар этой войны Министерство собирает всех женщин, каких может найти.
В некотором смысле завидую Жасмин. Ей не придется переживать то, что будет дальше.
Голоса и выстрелы становятся громче, но у меня даже нет сил встать. Они не станут в меня стрелять. Длинные волнистые волосы и женственная фигура станут явной уликой. Они захотят взять меня живьем. Только это ненадолго.
Текут новые беззвучные слезы.
Птицы разлетаются, шумно срываясь с деревьев, спасаясь от приближающегося ужаса.
Не оборачиваюсь и даже двигаюсь с места возле семейных могил, когда шаги приближаются.
Глубокий мужской голос выкрикивает команду, но я не могу разобрать слов. За ним следуют другие мужские голоса — тревожные и грубые. Земля дрожит от шагов.