— Ты имеешь в виду свою сестру? — она оглядывается через плечо туда, где моя сестра крепко спит. Боже, не видел, чтобы она так много спала с самого прибытия. Единственное достоинство Новенькой. С ней сестра чувствует себя достаточно спокойно, чтобы ослабить бдительность. — Потому что она может позаботиться о себе. Ей это не нужно.
Я поддаюсь вперед, пока мое лицо не оказывается в дюймах от нее.
— Ты не имеешь права говорить о том, что ей нужно, а что нет. Ты ничего о ней не знаешь.
— Да? — она склоняет голову набок. — Потому что мы с ней единственные здесь две женщины, и при этом ни одно из этих зловонных созданий не пыталось ее тронуть с моего появления. Не вижу, чтобы Директор входила сюда и пыталась заставить ее подобрать пару для Притязания. Подозрительно, не так ли?
— Заткнись. Немедленно.
— Почему? Потому что ты не хочешь, чтобы она услышала то, что я скажу?
Из меня вырывается рычание.
Новенькая улыбается.
Всё. Я встаю, и прежде чем она успевает даже вздрогнуть, хватаю девушку за талию, перекидываю через плечо и решительным шагом уношу прочь от коек.
— Опусти меня!
В ночной тишине мои слова эхом разносятся от каменных стен.
Но Синнер только сильнее впивается пальцами в заднюю поверхность моих бедер — уверена, там уже появились синяки.
Он решительным шагом пересекает открытое пространство и останавливается прямо у забаррикадированной двери. Всю дорогу извиваюсь и брыкаюсь, но бесполезно — он чудовищно огромен и нечеловечески силен. Хватка ослабевает, только когда мы добираемся до самого угла темной пещеры — туда, куда не проникает даже лунный свет. Никто не спит так близко ко входу, так что Синнеру ничего не мешает притащить меня сюда и… что? Убить?
Вряд ли. Не тогда, когда я его единственный шанс выбраться из этого места.
Он грубо ставит меня на ноги, потом зажимает в угол, пригвождая к стене руками по обе стороны.
— Ты и действительно так боишься, что твоя сестра узнает правду? — давлю я.
Склонив голову набок, он нависает ближе.
— И что же это за правда, позволь спросить?
В такой темноте не различаю черт его лица, но чувствую исходящий от мужского тела жар.
Ненавижу это. Ненавижу его.
— Ты заключил с Директором сделку, чтобы защитить ее.
Ожидала, что он станет отрицать. Вместо этого пронзает меня тяжелым взглядом своих темных глаз, — грудь вздымается и опускается от глубокого дыхания, он упирается руками в стену по бокам от меня, мышцы перекатываются под кожей.
— Если ты хоть раз ляпнешь такое снова — особенно при Маргарет — я тебя убью.
Ого. Опять угрозы — какая неожиданность. Большой мальчик разозлился.
Резко выдохнув он немного выпрямляется, словно собираясь отойти. Мне бы, конечно, отпустить его. Но гордость не позволяет так себя подавлять. Особенно когда я — недостающая часть плана, который он наверняка вынашивал на протяжении нескольких месяцев.
Вскидываю подбородок, губы изгибаются в усмешке.
— Нет, не убьешь.
Он наклоняет голову так, что мы соприкасаемся носами.
— Ты права, Новенькая. Я тебя не убью, — он почти невесомо проводит пальцем по моей щеке, дыхание перехватывает, — тело предательски отзывается так, как я ему не позволяла. — Но я могу сделать твою жизнь настолько невыносимой, что ты сама захочешь сдохнуть. Я контролирую всех и всё в этой дыре. Думаешь, эти мужчины оставили тебя в покое, потому что благородные?
По позвоночнику пробегает дрожь, выдавая созданный мной образ дерзкой неприступности.
— Нет. Это потому, что они боятся меня. И правильно делают.
Его рука скользит вниз, к моей шее, — прикосновение словно бьет током. Он сжимает мое горло и в его глазах вспыхивают искры.
— Ты меня не пугаешь, — выдавливаю с остатками воздуха в легких. — Я имела дело с типами куда хуже.
Смешок щекочет щеку, но хватка не слабеет.
— А стоило бы, Новенькая. Потому что, когда придет кровавая луна, когда ты добровольно со мной совокупишься и завершишь Притязание, то увидишь, какое я на самом деле чудовище. А я наконец увижу, что за силу ты прячешь под этим невинным образом.
— Я никогда не стану добровольно спариваться с тобой.
Его пальцы сжимаются сильнее, инстинктивно я вцепляюсь обеими руками в мощное предплечье, пытаясь сопротивляться.
Он улыбается.
— Это мы еще посмотрим.
Даже в темноте отчетливо видна чистая ненависть в его глубоких карих глазах. Она исходит волнами — будто всё его существо до последней клетки оскорблено самим моим существованием.