Она бросает взгляд через мое плечо в душевую, выставив перед собой руки, словно это и правда способно меня успокоить.
— Я стояла здесь всё время. Никто не входил и не выходил. Клянусь.
Пара мужчин справа от меня хихикают.
Во мне вспыхивает ярость, — разворачиваюсь и делаю шаг вперед, готовая убить следующего, кто засмеется.
— Что? — рявкаю я. Да, я определенно теряю рассудок. — Вас это забавляет? Вы все думаете, это смешно? — вода капает с тела, и, если бы не гнев, бурлящий во мне, я бы, наверное, дрожала.
Парни продолжают обступать меня, притягиваемые моим видом, словно они голой женщины годами не видели. Черт, может, так и есть.
Синнер продирается сквозь толпу, расталкивая мужчин налево и направо.
— Какого хрена ты творишь? — рявкает он, останавливаясь прямо передо мной. Его темные глаза скользят по моему телу — один раз, — и готова поклясться: он становится еще злее, глядя на меня.
Ого. Я что, вызываю у него такое сильное отвращение?
— Кто-то украл мою одежду, пока я была в душе, — развожу руки в стороны. — Видимо, так отчаянно хотели увидеть голую женщину, — упираю руку в бедро и вскидываю подбородок. — Сногсшибательно, знаю.
Еще несколько мужчин смеются. Кто-то в заднем ряду даже свистит, вызывая новую волну хохота.
От Синнера исходит мощный гнев, каждая новая волна накатывает сильнее предыдущей.
— Прикройся. Сейчас же.
Ну вот. Собственнический, заносчивый козел, который думает, что может контролировать каждого человека здесь, любую ситуацию.
— Зачем? — делаю шаг ближе. — Тебе не нравится то, что ты видишь? Если так, у меня для тебя плохие новости. Не думаю, что ты будешь счастлив, когда наступит время Притязания.
Снова смех.
Но не от Синнера.
Проходит несколько мучительно долгих секунд. С каждой из них всё острее осознаю, что я — обнаженная женщина, стоящая перед группой развратных мужчин.
Выругавшись, Синнер делает шаг вперед и стягивает с себя рубашку.
— Что ты…
Он затыкает меня, грубо натягивая рубашку через голову.
Когда подол опускается до середины бедер, я застываю. Не могу пошевелиться, даже если бы захотела. Не тогда, когда его руки на мне. Он отпускает ткань, но не отступает — по крайней мере, не сразу. Стоит в нескольких дюймах от меня — полуголый — и дышит так тяжело, что его грудь почти касается моей.
— Ты чертовски близка к тому, чтобы разозлить меня. А видеть меня в гневе тебе не захочется.
Ага, конечно. С моего первого дня здесь он вел себя как душка.
— С чего тебе волноваться, голая я или нет? Это не твое дело.
— Это исключительно мое дело.
Фыркаю, скрестив руки под грудью.
— Потому что кто-то наконец осмелился ослушаться твоих приказов?
Лицо Синнера приобретает яростно-красный оттенок, он опускает подбородок, резкие черты тонут в тени. Не будь я так зла, то наверное бы испугалась. Судя по тишине вокруг, остальным страшно.
Вечно они трясутся перед большим и страшным Синнером.
Даже Маргарет, моя до нелепости болтливая подруга — бывшая подруга — молчит.
Невозможно сосредоточиться на ком-либо из них дольше одного удара сердца. Особенно, когда его мужской запах заполняет мои чувства, заставляя пульс скакать.
— Ты моя, Новенькая, — говорит он. От мужчины волнами исходит жар, проникая глубоко мне под кожу. — Я согласился пройти Притязание, и как бы ни хотел это изменить, но мы застряли в этой ситуации.
— И что же это за ситуация?
Он выдыхает, наконец поднимая подбородок, будто только сейчас осознал, насколько мы близки. Поворачивается через плечо к толпе подслушивающих мужчин и орет:
— Все убрались отсюда нахрен.
Толпа немедленно рассеивается, только кто-то сзади недовольно улюлюкает.
— Ты проходишь Притязание со мной, — говорит он, поворачиваясь обратно. — Это значит, что наша магия будет связана навсегда. Только ты и я, Новенькая. Ты не имеешь права расхаживать здесь и показывать всем этим мужчинам то, что по праву принадлежит мне.
Я отшатываюсь. Он шутит? Он ведь шутит?
— И ты считаешь, что мое тело — твое?
Он цепляет пальцем край моей — его — рубашки, — что-то в его лице меняется, сдвигается.
— Именно так и считаю, — не сводя глаз с моего лица, он ведет палец выше, пока я не сдаюсь и не перехватываю его руку, отдергивая от обнаженной кожи.
С тихим смешком он качает головой.
— Видишь, Новенькая? Можешь устраивать спектакли сколько угодно, но я вижу тебя насквозь. Вижу каждую твою маску. Знаю, что ты что-то скрываешь. Знаю, что ты вовсе не хочешь, чтобы пятьдесят жадных глаз пялились на твое обнаженное тело. Ты так же сильно жаждешь контроля, как и я, но знаешь, в чем разница? — его ладонь все еще сжата в моей, он наклоняется так близко, что я чувствую дыхание на своем лице. — Я по-прежнему здесь главный.