Грязными, темными мыслями.
Фантазиями о том, как мои руки сжимают ее маленькую, идеальную талию. Образами того, как она извивается подо мной, насаженная на член, стонет мое имя и молит о большем. Мыслями о ее гладкой, округлой груди у моего рта.
Ненавижу ее за то, что она вызывает эту жажду. И свою силу ненавижу за то же.
Даже на другом конце темницы подтянутые ноги светятся как маяк в лунном свете, мучая меня. Новенькая натянула мою рубашку пониже, прикрывая задницу, но открытой кожи всё равно столько, что сердце пускается в галоп. А этого допускать нельзя.
С ее одеждой в руке шагаю к койке, где они сидят с Мэгс, перешептываясь. Даже не смотрю на них — просто швыряю одежду ей на колени и отступаю к своей постели.
Их разговор обрывается, и, хотя я отказываюсь смотреть в их сторону, чувствую ее взгляд на себе — который прожигает дыры в моей спине, пока сбрасываю ботинки.
— Хочешь свою рубашку обратно? — спрашивает она.
— Оставь себе, — выдавливаю сквозь стиснутые зубы. — Всё равно ты наверняка испортила ее своим запахом.
— Эй! — встревает Мэгс. — Она только что из душа, и, между прочим, за это можешь сказать спасибо.
Смотрю на сестру. На ее бесхитростные голубые глаза и добродушный хмурый взгляд. Она всё еще такая… настоящая. Будто этот мир не вынудил ее окаменеть. Будто она по-прежнему невредима. По-прежнему целая. Конечно, я благодарен, что сестра всё еще может улыбаться. Смеяться. Играть. Но трудно не завидовать ей. Трудно подавлять горечь, постоянную боль от потери той жизни, которую пришлось оставить ради выживания.
Уже не помню, каково это — быть счастливым. Чувствовать себя целым.
Словно такого времени никогда и не существовало.
— Думаешь, я должен испытывать благодарность за то, что она в итоге расхаживала голой перед всей темницей? Ну ладно, спасибо, Мэгс, — отвожу взгляд прежде, чем ее лицо расстроенно сморщится, — знаю, так и будет. С этим выражением она — точная копия матери, а я слишком близок к тому, чтобы расклеиться, и не могу позволить никаким эмоциям просочиться сквозь броню.
— Тебе не обязательно грубить ей, — спорит Новенькая. — Мы прекрасно проводили время, пока ты не приперся сюда.
— И не принес тебе штаны? Надевай. Устал пялиться на твои ноги, — это было резко, знаю, но я уже не помню, как быть кем-то, кроме как безжалостным ублюдком. Ведь это помогло мне выжить. Нам с сестрой. И если они меня ненавидят — ну и пусть.
Так и надо.
Спустя несколько долгих секунд за спиной раздается шорох ткани. Слава богу. Борюсь с желанием обернуться, посмотреть, как она натягивает штаны на подтянутые, бледные ноги. А потом ненавижу себя еще сильнее за то, что представляю, как выглядели бы ее бедра, разведенные в стороны для меня.
Укладываюсь на койку и поворачиваюсь на бок, спиной к обеим.
— Он не всегда был таким, — шепчет Мэгс достаточно громко, чтобы я точно услышал. — Раньше с ним было весело.
Новенькая фыркает.
— С трудом верится.
— Правда! Помню, как он сажал меня на плечи и прыгал в озеро у нашего дома. Научил плавать, притворяясь чудовищем из воды. Нам было так хорошо вместе, пока…
— Заткнись, Мэгс, — предупреждаю, внутри всё перекручивается. — Ни слова больше, блядь.
И, по милости чертова бога, она слушается.
Я люблю Мэгс. То есть хочу ее любить. Чувствую глубокое побуждение защищать сестру. Когда-то я ее любил. Уверен в этом.
А теперь? Боюсь, утратил эту способность. Я ничего не чувствую — даже счастья от того воспоминания, о котором она заговорила. Потому что воспоминания лишь напоминают, насколько поехавшим стал наш мир. Насколько поехавшим я стал.
Это моя вина, что Мэгс здесь со мной.
И я не остановлюсь ни перед чем, чтобы вытащить ее.
Глаза закрыты, заставляю себя уснуть. Но это почти невозможно. Каждый вдох рядом остро отдается в ушах. Женщины тоже устраиваются на койке, но хоть я и повернут спиной, ощущаю, как Новенькая изучает меня, будто выискивая слабые места. Она хочет сломить меня. Хочет контролировать.
Уверен, что она понятия не имеет с кем связалась. Я чудовище. Пустая оболочка, у которой есть лишь одна цель.
— Можно тебя на минутку? — Мэгс стоит надо мной, уперев руки в бока. — Наедине?
Со стоном закрываю книгу и перекидываю ноги через край койки.
— Боюсь, здесь это вряд ли возможно.
Она садится рядом и оглядывает пространство вокруг, высматривая лишние уши.
— Ты правда собираешься через это пройти? Ну, Притязание?