— Конечно, знаю. Я гораздо ближе к тебе, чем думаешь, Фина. Тебя держат в подземельях вместе с остальными мистиками до Притязания. Но скоро всё закончится, ладно? Обещаю, это самая тяжелая часть.
Между нами повисает молчание, разум мечется среди безумных мыслей. Кто этот человек? Она никогда не была чересчур добра ни к кому, но теперь стала абсолютно ледяной.
— Ты тоже через это прошла, Кэтрин? Притязание?
Она придвигается ближе, понижая голос.
— Да, и тебе лучше тоже пройти через это. Если согласишься сотрудничать и проведешь Притязание с тем мужчиной, тебя вытащат из темницы.
Сердце болезненно сжимается. Моя сестра — единственный оставшийся в этом мире человек, которому должно быть дело до моего благополучия, — стоит здесь и давит на меня так же, как Директор. Где на той тропе в ад мы свернули не туда? Когда всё настолько перекрутилось, что она переметнулась к врагу?
— Как ты можешь такое говорить? Как можешь поддерживать всё это? Ты же знаешь, насколько это ужасно! Неправильно!
Ее единственная реакция — глубокий вдох и вздернутый острый подбородок.
— Здесь нет места правильному и неправильному, Фина. Только выживание. Ведь хочешь выжить, правда? Ты всегда умела цепляться за жизнь.
Сердце колотится от ее близости. Моя сестра. Спустя столько времени, она жива. И она с ними. Едва могу поверить словам, что слетают с ее губ. Она здесь не для того, чтобы вытащить меня, не для того, чтобы помочь. Нет, ее цель — обеспечить послушание.
Смотрю туда, где Синнер и Директор беседуют у края вечеринки — так же приглушенно, как мы с Кэтрин.
Вечно всё втайне.
Меня притащили сюда без всего. Без никого. Нет ни малейшего намерения давать им то, что они хотят. Но глубокая яма в животе подсказывает: расклад меняется. Против меня действует больше сил, чем думала, и одна из них, как выясняется, — моя чудовищная сестра.
— Если соглашусь пройти через это — что по-прежнему чертовски маловероятно, — ты должна сделать для меня кое-что.
Она застывает.
— Что?
— В подземельях есть еще одна девушка. У нее почти нет силы. Маргарет. Ты должна отпустить ее на свободу.
У Кэтрин отвисает челюсть.
— Ты шутишь? Правда думаешь, что Директор согласится отпустить женщину-мистика?
— Она низкого уровня, скорее всего, единичка. Думаю, твою стервозную начальницу гораздо больше заботит, чтобы мы с Синнером участвовали в Притязании, чем удержание низкоуровневого мистика. Если Директор и правда так сильно хочет, чтобы это случилось, она ее отпустит.
Сестра изучает мое лицо, поджав губы и сощурив глаза.
На мгновение задумываюсь: не спросить ли ее — чем она занимается для Министерства, как здесь оказалась, как долго с ними и какую силу использует, чтобы помогать им.
Но прежде чем успеваю, она громко выдыхает, выдергивая меня из размышлений.
— Ты добровольно пройдешь с ним Притязание в следующую кровавую луну?
Боже, как же это мерзко. Всё во мне кричит: беги, соври, спрячься.
Но если меня и правда вынуждают к этой участи, возможно, из этого выйдет хоть что-то хорошее.
— Если отпустите ее — да. Я сделаю это.
Проходит несколько секунд, но в итоге она кивает.
— Хорошо. Посмотрю, что можно сделать, но ничего не обещаю.
Вместо того чтобы уйти, как ожидала, Кэтрин подается вперед и хватает меня за предплечье, — ее лицо полно страха.
— Ты умрешь, если не пройдешь через это. Я тебя знаю. Вижу, как ты пыталась бороться, искать выход. Но выхода нет. Свяжи себя с ним, используй силу и сразись в той битве, для которой рождена.
Всё равно вырываю руку.
— Я тебе не верю.
— Вот и правильно, — шепчет она. — Никому не доверяй. Только так выберешься живой.
Директор уже на сцене, привлекает внимание толпы. Кэтрин — как послушная собачонка — гордо смотрит в сторону сцены.
Омерзительно.
Директор разглагольствует о войне, изрыгая ложь и провозглашая фальшивые победы, пока толпа слепо рукоплещет. Как только всё заканчивается, я поворачиваюсь, чтобы найти Маргарет.
Но прежде чем успеваю отыскать девушку, воздух пронзает резкий звук, обрывая каждую мою мысль на полуслове.
— Скоро увидимся, сестра.
Удар сердца спустя мир меркнет.
Вода. Мне нужна вода. Во рту всё забито густой слюной, а веки будто налиты свинцом. В конце концов разлепляю их, хотя зрение затуманено. Что, черт возьми, случилось? И как долго я была без сознания?
— Наконец-то, — глубокий голос эхом отражается от стен и мечется внутри черепа.