На этот раз не оставляю белье. Либо мне окончательно стало плевать, либо уверенность доросла до слегка идиотского уровня. Сейчас я даже не пытаюсь себя анализировать.
Вместо этого закрываю глаза и наслаждаюсь тем, как горячая вода стекает по телу. Даже не осознавала, насколько замерзла, пока пар не заполнил легкие, а тепло не вернуло конечности к жизни.
Вот видишь, Афина? Ты жива. Дышишь. Даже принимаешь душ. Всё могло быть гораздо, гораздо хуже.
Повторяю эти слова, пока мою голову, потом тело, с особым усердием растирая бедра в надежде, что воспоминания о Синнере смоются вместе с пеной в водосток. Не хочу думать о том, как его тело касалось моего.
Но как бы ни пыталась утопить эти образы, невозможно забыть, что через три дня мы должны совокупиться.
Три чертовых дня.
В Притязании должно быть что-то большее, какие-то скрытые грани, что уже проявились между мной и Синнером. Потому что с той самой ночи я чувствую его. Сначала думала, что схожу с ума, но стоило ему появиться рядом, как в груди начинало трепетать. Тело загоралось, чувства обострялись, улавливая каждое его движение.
Это всё его сила. Другого объяснения нет. То, что я ощутила тогда ночью, тоже было ею, потому что это уж точно никак не могло принадлежать мне.
У меня нет силы. Я ничто. Никто.
А эти чувства к нему? Желание, чтобы он прикасался ко мне? Жажда большего, чем просто прикосновение? Всё это тоже часть его магии.
Потому что я ненавижу его. И он ненавидит меня. Конец истории.
Раздаются шаги, за ними низкие мужские голоса. Я замираю. Наверное, они видели, как я сюда вошла. Наверняка не станут делать глупостей.
Они продолжают болтать, заходя внутрь, — по крайней мере четыре голоса, которых я не узнаю. Потом к разговору присоединяется Синнер, посылая нежеланную искру возбуждения по позвоночнику.
Одна занавеска за другой с визгом проезжают по штанге, металлические кольца скрежещут так, что меня передергивает, затем один за другим включаются краны.
Ладно, может, они не знают, что я здесь.
Не знаю, что хуже.
Почему каждый раз, когда я захожу в душ, что-то случается?
Застываю на месте, боясь того, что может сделать группа мужчин, наткнувшись на мокрую, обнаженную женщину.
Пока задерживаю дыхание, они продолжают болтать, явно не подозревая о моем присутствии.
— Семь чертовых месяцев торчу здесь, — говорит один. — Если бы знал, что здесь нет женщин, с которыми можно пройти Притязание, ни за что бы не согласился.
Другой смеется.
— Они что, заманили тебя, пообещав секс?
— Эй! Звучало куда убедительнее, ясно!
Смех эхом отражается от влажных стен и потолка.
Шум заглушает звук того, как отдергивается моя занавеска.
Сердце болезненно замирает, когда Синнер входит внутрь.
Не задержи я дыхание, закричала бы. Но прежде чем воздух вырывается из легких, Синнер задергивает занавеску и встает под поток горячей воды, одной рукой обхватывая мою шею, а другой закрывая мне рот, заглушая любой крик, который я могла бы издать.
— Закричишь — они сбегутся, захотят посмотреть. Стой тихо, наберись терпения, и они уйдут через пару минут, — говорит он мне на ухо, — слова едва различимы сквозь шум воды.
Когда страх, охвативший меня при появлении его огромной фигуры, наконец рассеивается и тело обмякает, он убирает руку с моего рта. Вместо того чтобы отступить, он упирается обеими ладонями в стену позади, загоняя в ловушку.
— У тебя серьезные проблемы с душем! И с личным пространством! — скрещиваю руки на груди и сжимаю бедра. У него что, нет уважения к границам? Ни капли такта? Я же полностью голая!
Вода стекает с густых светлых волос и катится по обнаженной груди. Он без рубашки — разумеется, — рельефный торс кажется невероятным, особенно вблизи.
Синнер опускает голову, — вода дрожит на ресницах, и его взгляд скользит вниз, вниз…
Один из парней разражается смехом. Шутит про Министерство, потом кто-то задает Синнеру вопрос.
Его глаза продолжают блуждать по моему обнаженному телу.
Впервые с появления посетителей в помещении воцаряется тишина, если не считать стука воды о каменный пол.
Легонько толкаю его в грудь.
— Ответь им! — произношу одними губами.
Словно выходя из чертова транса, Синнер моргает.
— Конечно, — он прочищает горло. — С чего бы еще мне здесь находиться?
Его слова эхом отдаются в костях. Он молчаливый человек, правда, но когда говорит, то командует всем помещением.