— Вот так, Афина, вот так, — не замедляя движений, я провожу большим пальцем по ее клитору. Хочу, чтобы она утонула в удовольствии. Чтобы ее захлестнуло им.
— Я держу тебя, — говорю, пока еще больше ее магии проникает в меня, будто находя свой дом. Моя сила ворочается и смещается, тени заполняют комнату.
Афине, кажется, всё равно. Я так долго подавлял свою силу, что это наконец похоже на свободу. И в ней я чувствую ту же свободу. А сила, которую она отдает мне… господи боже.
Ничего подобного раньше не чувствовал. Мои фантомы кричат, и я осознаю, что сам издал рев, когда тепло ее магии заструилось по моим гребаным венам.
Вся она струится по моим гребаным венам.
И только когда Афина достигает вершины, только когда извивается и выгибается подо мной, повторяет, что я владею ей, моя сила тоже тянется в ее грудь и отдает себя ей.
— Афина, успокойся.
Требуется пара ударов сердца, чтобы осознать: я больше не в лесу. Нет, я в сознании Афины. В ее воспоминаниях. Она стоит рядом с теми, кто, должно быть, был ее семьей. Чувствую эту близость, как чувствую ее эмоции и мысли.
И они очень, очень плохие.
Тьма окружает ее — тьма, которую она не видит.
Кэтрин кричит, чтобы она успокоилась, расслабилась, но Афина не слышит. Всё ее внимание приковано к матери.
— Скажи нам правду! — кричит она, сжав кулаки по бокам. — Почему нам нельзя в город? Что ты скрываешь?!
— Я ничего не скрываю! — отвечает мать. Но в голосе проступает страх.
Мать боится ее? Почему?
Маленькая кухня, где мы стоим, была бы уютной, если бы не гнев, отравляющий воздух.
— Это ради вашей же защиты, — говорит женщина.
— Ты и Отец твердите это годами, но это неправда, так ведь? Есть что-то еще. Ты прячешь нас как беглецов! Не можешь держать нас здесь вечно!
Мать — со всем своим страхом — ударяет маленьким кулаком по деревянной столешнице.
— Я твоя мать, и ты будешь меня слушаться, черт возьми! Я сказала — ты не пойдешь в город, значит, не пойдешь в проклятый город!
Грудь Афины быстро вздымается и опускается с каждым вдохом, пульс бьется на шее. Вместо того чтобы успокоиться, как продолжает уговаривать сестра, она заводится еще сильнее.
Но мать делает долгий, дрожащий вдох.
— Я не собираюсь сидеть здесь и слушать этот бред. Пойду остыть к ручью, — она останавливается перед Афиной, глаза блестят. — Если бы ты только была больше похожа на сестру. У Кэтрин никогда не было проблем с правилами…
— Ну прости, что не могу быть идеальной дочерью, как Кэтрин, прости, что я…
— Довольно, — обрывает мать.
— Нет, — выпаливает Афина. — Нет, я больше не собираюсь замолкать и сидеть смирно. Я хочу знать правду!
— Я не могу так, — мать взмахивает дрожащей рукой и вылетает прочь, оставляя кипящую Афину наедине с Кэтрин.
Два безмолвных удара проходят. Затем Кэтрин поднимает голову.
— Ты нарочно ее заводишь. Она всю жизнь только и делала, что заботилась о тебе. Успокойся, пока не натворила глупостей.
Если бы это было так просто. Гнев Афины неконтролируем, неостановим. Он гудит чем-то бо́льшим, чем простая эмоция. Чем-то более плотным, осязаемым.
— Она жалеет, что я вообще родилась. Знаю. Может, я ее и не виню, потому что иногда мне хочется, чтобы она умерла.
Мои глаза распахиваются, и всё, что я вижу, — это Афина. Она тяжело дышит подо мной, всё еще крепко вцепившись в волосы, пока спускается с вершины. Когда я выскальзываю пальцами из теплого лона, ее взгляд прикован к моему, и тело наконец расслабляется.
— Синнер, — шепчет она. — Ты это почувствовал?
Хорошо, значит, у нее тоже были странные видения. Мне не хочется спрашивать, что она видела. Нам не обязательно разбираться с этим прямо сейчас.
— Сработало, — говорю я. — Сработало, Афина.
— Ладно, — выдыхает она, но брови сведены. — Что теперь?
Закрываю глаза и качаю бедрами, но так, чтобы мой таз не соприкоснулся с ней. Но мы должны продолжать притворство. Должны сделать вид, что ритуал всё еще продолжается.
Она быстро подхватывает и запрокидывает голову, слегка постанывая. Мой член снова пульсирует, но я игнорирую ощущение.
Вместо этого сосредотачиваюсь на своей силе. Она чувствуется неконтролируемой. Неоспоримой.
И я посылаю ощущения вовне, как прежде, и приказываю теням искать.
На этот раз они легко проскальзывают сквозь магический барьер.
С силой Притязания я обновлен. А с силой Афины, что теперь грохочет в моей груди, я неостановим. Снаружи барьера, который должен был удерживать нас внутри, мои фантомы тут же находят мистика, использующего магию, чтобы заключить нас в эту комнату, и душат его без единого звука.