Когда я открыл глаза, то ожидал увидеть мир на лице миссис Грин — уже привычный мне вид, — но увидел лицо, искаженное болью. Она силилась улыбнуться, но улыбка выходила жесткой и резкой. Да что случилось? Я взглянул в сторону сестры.
Ох ты!
Я как-то даже не посмотрел, чем именно та была занята, когда я наконец расхрабрился и заговорил о молитве. А она в тот момент, вставив иглу в руку миссис Грин, искала вену, — и в знак почтения, прекратив работу, невольно склонила голову. Пока я тут благодушничал, игла все время торчала в руке больной! Какой уж тут мир и покой!
Простите меня, миссис Грин, бога ради!
Я что-то пролепетал в свое оправдание, медсестра продолжила охоту за веной, нашла ее и прикрепила иглу к руке.
— Спасибо, — с явным облегчением поблагодарила нас обоих больная.
Да, со временем получилась неувязка. Но я перешел границу смелости и не собирался поворачивать назад. Я по-прежнему предпочитал молиться с больными и их семьей один на один: так было проще. Я считал эти мгновения святыми и прекрасными — и не хотел уменьшать их значение для больных, допуская присутствие других людей, способных воспринять все совершенно иначе. А еще я не хотел тревожиться насчет того, не обидел ли я медсестер или других сотрудников — и не доставил ли им неудобств. Но с этого момента я уже готов был молиться, даже если рядом оказывались сестры, — а это случалось довольно часто, так что я не раз удостоился шокированных взглядов. «Что он делает? — словно спрашивали они. — Что-то новенькое? Посмотрим, что скажут!» Многие прекращали работу, как будто налетал порыв ветра, и ждали, пока молитва не утихнет. Иные склоняли головы и, казалось, принимали молчаливое участие. Третьи работали как ни в чем не бывало.
Их мнение все еще меня беспокоило — но куда больше значило то, что я был искренен и поступал во благо больных, даже если другие считали это глупым. Смелость вела меня прочь от лицемерия и фальши.
* * *
Прошло несколько месяцев. Я был в палате больного. То был особый случай — предстояла операция на массивном клубке неправильно сформированных сосудов мозга. Беседа шла как обычно, медсестра собралась за чем-то выйти и направилась к двери. Но когда я спросил пациента, могу ли за него помолиться, она развернулась, тихо прошла обратно и склонила голову. Черные волосы, доходившие до плеч, отчасти скрыли ее лицо. Мы соединили руки — больной, двое его родных и я. Сестра стояла позади нас и вслушивалась в слова молитвы.
Когда мы закончили и я повернулся, чтобы выйти в предоперационную, сестра преградила мне путь и отвела в сторонку.
— Доктор Леви?
— Да? — спросил я.
«Нужен совет?»
Порой сестры — ну или кто другой — перехватывают вас в коридоре или в лифте со словами: «Доктор, у меня близкие болеют, а скажите, что делать, если…». Наверное, это практически единственный случай, когда медсестры обращаются к врачам, — не считая работы. Я не знал, как ее зовут, и она явно нервничала, избегала моего взгляда и ломала руки. Это дало мне возможность прочитать ее бедж. Шерил.
— Мы с сестрами заметили, вы молитесь за больных. Ох ты! Не ожидал. В животе словно затянули узел.
— Да, — кивнул я.
И что теперь?
Шерил нерешительно помялась.
— Можно с вами? — наконец спросила она. — Позовете меня, когда будете молиться? — Потом она шепнула: — Есть и другие. Они тоже хотят. Вы нам позволите?
Я застыл. Вот как все обернулось! Я боялся раскола и насмешек, а вместо этого молитва объединила людей. Естественно, сестры обсуждали все, что я делал, — но отнеслись ко всему совершенно иначе! Возможно, мои поступки показали еще одну возможность проявить заботу — возможность, которую они даже не рассматривали! Они желали быть частью чего-то большего, нежели просто ремонт тел, — как и мне, им хотелось исцелять и тела, и души!
— Конечно, — сказал я. — Я вас найду.
— Спасибо, — ответила Шерил и, осмелев, ненадолго посмотрела мне в глаза перед тем, как пойти обратно на пост.
Так я начал приглашать к молитве сестер — тех, кто шел по доброй воле. Часто им приходилось снимать перчатки или прекращать свои дела — особенно если они ставили капельницу, — но многие были совсем не против.
Это еще одна область, где нужно продвигаться очень чутко. Сестры в любой момент могут сказать «нет», и я не настаиваю. Осторожность не дает злоупотребить властью и ответственностью, которыми я наделен как ведущий врач. Заставить сестру молиться я не волен — это неправильно. Равно так же неправильно склонять к молитве больных. Я аккуратно подбираю слова и слежу за тоном — доброжелательным и ни в коем случае не командным. И я никогда не слышал жалоб ни от одной сестры. Некоторые продолжают работать, как будто им неинтересно, но другие ведут себя довольно оживленно и даже добавляют «аминь».